– Проверь провод. Может, он отошел, – сказал Умберто.

– Да все с проводом в порядке.

– А розетку ты проверяла?

– Да.

– Точно?

– Хватит! – разозлилась Анита. – Сам проверь, если мне не доверяешь! – Как только Умберто пошел проверять розетку, Анита нахмурилась и пробормотала: – Так, а я вообще платила за телефон или нет?

– То есть у нас опять проблемы? – Умберто уже снова был в кухне. – В доме больной, а ты забываешь заплатить, и из-за тебя нам отключают телефон?

Анита задумчиво помассировала лоб. Может, она правда забыла заплатить, а может, у нее просто денег не было. Но я хорошо помнила, как она грозилась отключить телефон в прошлый раз, когда ее сводили с ума воздыхатели. Я спросила:

– Ты это специально сделала?

– Да нет же! Я правда не нарочно, – начала защищаться Анита.

Заплатить за связь можно было только в понедельник, и в лучшем случае телефон заработал бы не раньше среды или четверга. Ничего нельзя было поделать.

– А если мне станет плохо? Что мне тогда делать, а? – спросил Умберто, но без тревоги в голосе. Он был похож на учителя, отчитывающего не слишком сообразительного ученика.

– Ну, добраться до лифта-то ты в состоянии, Умберто! Спустишься к синьоре Ассунте, попросишь позвонить. Что тут сложного?

– Ага, к синьоре Ассунте, как же! Хочешь, чтобы меня удар хватил?

– Да это скорее ее удар хватит, когда она твою рожу увидит!

Мать и сын рассмеялись. Я обрадовалась, что они снова вели нежные споры. Потом внезапно Анита с раздражением отправила Умберто в постель читать Гегеля, а сама закурила сигарету.

Анита вдыхала дым и рассуждала вслух о том, что теперь Эмилио нескоро сможет до нее дозвониться, и может, оно и к лучшему. Ей нужно было время самой во всем разобраться. Эмилио из Эмилии недостатков не имел, а саму Аниту после смерти Салли ничто не привязывало к месту. Теперь она могла переехать в Рим, а здешний дом оставить Умберто. Анита торжественно поклялась, что будет вовремя оплачивать счета. Но все же что-то ее удерживало от переезда. Какое-то предчувствие вроде того, что возникло у нее перед землетрясением, когда Анита не хотела одеваться и ходила с одним накрашенным глазом.

– Что-то я запуталась, – сказала она. – А в такие моменты помогает только одно.

– Что?

– Отмыть кухню до блеска, – Анита посмотрела мне прямо в глаза. – Тебе, Фрида, это тоже пойдет на пользу.

Зажав сигарету губами, Анита наполнила ведро мыльной водой, а потом бросила в него две губки. Первым делом мы сняли с плиты чугунные решетки. Вся поверхность плиты была забрызгана жиром от мяса, которое мы жарили, чтобы я поправилась. Мне было приятно водить влажной горячей губкой по металлу и видеть, как он тут же начинает блестеть, словно зеркало. Решетки отмокали в ведре. С них сходил налипший жир, и вода становилась черной, как чернила. Потом мы сняли конфорки и оттерли самые мелкие и коварные пятнышки под ними. Но этим мы не ограничились, а открутили от плиты ручки и отодвинули шкафы, чтобы протереть и их, и плиту по бокам, сзади и внизу. Чем грязнее становилась губка, чем чернее – вода, тем большее удовлетворение я испытывала. Мы вылили воду из ведра – раз, и оно пустое! – налили новую и начали все заново. Промыли обжигающе горячей водой каждый уголок, каждую щель. Не почистили только внутри духовки – ею мы не пользовались, потому что она не работала. Анита объяснила, что только поэтому не готовит некоторые блюда, которые делала ее мама: фаршированную пасту, запеченных каракатиц, пирог с рикоттой…