– Эти горы не просто так называются Монти Латтари – «молочные горы», – заключил Умберто, убирая бутерброды в рюкзак, и мы вернулись в машину. А потом начался головокружительный спуск к «настоящему пляжу».

В этой поездке я поняла, почему один склон горы мог иметь два названия: с одной стороны – соррентийский полуостров, с другой – амальфитанское побережье. Мы с Умберто уже вырвались из объятий Неаполитанского залива, снялись с якоря и отдалились от мнимого спокойствия воды вокруг островов и вулкана. Здесь море было открытым, таинственным, как завтрашний день, лишенным каких-то ориентиров. Внезапно на меня накатила волна тревоги, будто я уже покинула Италию. Заросли растений с мясистыми листьями и цикады цеплялись за скалы, так же как и наш крошечный «пежо». Автомобиль Аниты, словно не машина, а каноэ, нырял головой вперед через водопад в бирюзовую лагуну внизу. Через открытое окно до меня доносились запахи природы, гудрона и тормозной жидкости. Мы вышли из машины и спустились по крутой лестнице. Белые камни вокруг осыпались крошками, как хлеб в руках продавца, готовившего наши бутерброды.

– Настоящие пляжи – они всегда бесплатные, – говорил Умберто, когда мы дошли до последней ступеньки. – Мама сама не знает, чего себя лишает.

Мы развалились на толстом ковре из круглых нагретых солнцем камней. Людей в этой крошечной бухточке было и правда мало. Это был частный рай с водой необычайно яркого цвета. Волны звенели, как разбивающееся о гальку стекло.

– Аните здесь не нравится?

– Нравится. Ей просто ехать лень, – ответил Умберто, раздеваясь. – Слишком далеко, слишком много ступенек до пляжа. Ей-то нужна парковка, шезлонг, зонтик. Она умеет быть прагматичной, если захочет.

– Да ладно тебе, ты и сам прагматик.

– Нет, я не прагматик, я идеалист, как Гегель. Это другое. Но…

– Но?..

Умберто посмотрел на меня и поправил очки, в которых отражалось высоко стоящее солнце.

– Я тебе кое-что расскажу, только ты поклянись, что мама этого не узнает. А то я позору не оберусь.

– Клянусь, – торжественно пообещала я.

– Гегель считал себя, – шепот Умберто напоминал мне шум моря, – последователем одного философа из античной Греции.

– Да ладно! Неужели Сократа?

– Нет, еще более раннего. Ты о Гераклите слышала?

Я отрицательно покачала головой.

– Ну тот, который говорил о «panta rei». Не знаешь? Это значит «все течет». В смысле, нельзя два раза войти в одну реку. Так вот, Гегель вдохновлялся Гераклитом, только мистицизм убрал. Гераклит любил темнить, говорил много загадочного.

– Например?

– Например, – начал Умберто торжественным голосом, – «смертные бессмертные и бессмертные смертные, живущие свою смерть и умирающие свою жизнь». Ты вот понимаешь, что это значит?