Я не узнала женщину перед собой. Ее образ больше не искажало матовое стекло ванной и моя фантазия. Ассунта оказалась обычной женщиной: седые завитые волосы, морщинистая кожа, выражение страдания на лице, черное платье, обтягивающее широкие бока. К собственному удивлению, я почувствовала разочарование.

Узнаваем остался лишь ее голос – хриплый, мужской.

– Упало что-то? – пробормотала синьора Ассунта на диалекте, явно привычная к неуклюжести жильцов.

– Да, простите.

Я вошла в дверь и двинулась по темному коридору, где ничего не изменилось. Вещи и газеты ревностно хранились, белье свисало с сушилки, словно обвисшая кожа, на раковине виднелись вековые отложения извести. Из крана с раздражающей размеренностью капала вода, дом пропах женским потом. Я толкнула дверь в конце коридора, чтобы вызволить свой купальник из этого нелепого места, и вернулась обратно. Прежде чем синьора Ассунта закрыла за мной дверь, из спальни донесся голос Филомены:

– Мама, кто пришел? Кто это?

Я поднималась обратно в квартиру Аниты, размышляя, что синьора Ассунта оказалась не такой уж и ужасной. Немного неприятной, да, но уж точно не ведьмой. Филомена – вот кто настоящее чудовище. Дочь, которая не захотела покинуть родной дом, построить свою собственную жизнь и в итоге стала карикатурой на мать. Возможно, каждой из нас суждено было стать похожей на мать, и с этим мне (и Джемме тоже) повезло. Наши мамы были добрыми и красивыми. Но превращение в собственную маму должно было стать конечным пунктом длинного путешествия, и попасть в него надо было случайно. Полностью повторить путь своей матери, из соперничества или из страха перед жизнью, состариться в молодости – вот настоящая трагедия.

Мне захотелось выйти на улицу и погулять. Солнце стояло низко, не обжигало, но окрашивало фасады зданий в цвета меди. Я блуждала по улочкам в центре города и, сама того не заметив, оказалась в Бронксе. Там я замедлила шаги из уважения к бедности и несчастьям обитателей района, а также к моему трауру, который был еще далек от завершения. Бронкс пах бензином, маслом для жарки, мокрыми тряпками. Я уже не боялась, что Раффаэле выскочит на меня, как бродячая собака, и прогонит из своего квартала. Я представляла, как он живет роскошной жизнью на Миконосе и проводит время в объятиях красавицы-гречанки. Я дошла до дома его сестры – наверное, мне хотелось причинить себе боль. Вошла в подъезд, который кто-то поленился закрыть как следует: никакой вор не полезет в дом, каждый уголок которого уже обесчещен, где в окнах даже нет рам. Мне стало любопытно, вынес Раффаэле в итоге нашу кровать или же оставил ее в квартире на будущее, для какой-нибудь безумной ночи с порнозвездой. Я надеялась, что ему хватило уважения заменить простыни, которые пахли нами. Все, пора было прекращать думать, эти мысли раздирали мне кожу, обнажая плоть внутри. Теперь я надеялась, что произойдет какое-то необратимое событие, которое принесет мне избавление, заставит мысли исчезнуть. Землетрясение, оползень… Или внезапно обрушатся старинные деревянные балки, на которых здание едва держалось. Раффаэле считал, что дом должен был обрушиться, но он все еще стоял.