– Здесь слишком много людей, которые меня знают. Все со мной здороваются. Половина – мои друзья. А с другой половиной я дрался. – Раффаэле отвел взгляд от позолоченного огнями города и посмотрел на меня. – Но к тебе я не притронусь, ты должна мне верить. Я даже старух боюсь, представляешь.

Я рассмеялась:

– Да ладно.

– Честное слово. Знаешь этих старух в черном, у них еще лица в складках от морщин и сожалений? Они похожи на высохшие сливы. У меня от них мурашки по коже, у тебя нет? Они могут тебя обругать, побить, а ты им ничего не можешь сделать. Ты должен все перетерпеть. Когда моя мама разбила мне подбородок, разве я ей что-нибудь сказал? Нет, я молчал. – Оказалось, Раффаэле однажды ее не послушался, и его мать в гневе швырнула сыну в лицо длинное и тяжелое блюдо для рыбы – был как раз пост.

Что за странные истории он мне рассказывает? Странные и вызывающие боль. До этого я слушала его поверхностно, с почти литературным отстранением, но сейчас меня пронзило сострадание. У меня свело живот знакомой тупой болью, которую не победить, в ней можно только раствориться.

– Чувствуешь вот здесь? – спросил Раффаэле, указывая на подбородок.

– Почти ничего не видно, – ответила я и провела пальцами по шраму. Мое поглаживание – почти ласка.

– Сейчас да. Но если у меня начнет расти борода, на этом месте ее не будет. – Раффаэле бросил затуманенный взгляд на море. – Раньше мама была спокойнее, но после смерти отца у нее испортился характер.

Мы стояли плечом к плечу, ткань к ткани, и я чувствовала, как напряглись его мускулы.

– Ты очень напряжен, – произнесла я и протянула руку, чтобы помассировать его плечо. Сама не знаю, почему я так себя вела, почему сказала эту банальность. Как будто он – мой муж, который вернулся вечером домой с работы. Я знала только, что мне приятно мять эту плотную и податливую массу мышц под тканью рубашки. Ему массаж тоже нравился. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и повернулся ко мне. Его лицо выражало что-то новое и непонятное.

Раффаэле приблизил свое лицо к моему, но не поцеловал. Он прижался ко мне носом – такое эскимосское приветствие. Потом немного потерся носом вправо и влево, влево и вправо, словно хотел погладить меня по лицу, но не мог использовать руки, потому что был в наручниках.

– Я тебя не трону, – прошептал он. Его губы едва-едва касались моих, дыхание с ароматом вермута белым облачком смешалось с моим. Но Раффаэле все еще не целовал меня и все еще бормотал: «Не трону, не трону». Вперед-назад, вперед-назад – какое-то гипнотизирующее движение блесны перед рыбой. Я смутно догадывалась об игре, которую он тут разыгрывал; наверное, он меня дразнил. Может, через несколько секунд он снова издаст душераздирающий крик, как в замке, а потом будет довольно усмехаться. Нет, он никогда меня не поцелует. Или поцелует? Ожидание было невыносимым.