Кауфман, седой, сухой старик с цепким, пронзительным взглядом, сидит за огромным столом.

Перед ним — стопка моих распечаток. Он молчит уже десять минут.

Он изучает свежие снимки УЗИ моего сердца и сравнивает их с первыми выписками, которые я

привез из реанимации.

Тишина давит на виски. Я готовлюсь к худшему.

Я готов услышать про рубцы, про запрет на нагрузки, про то, что мне до конца жизни

прописано пить таблетки и гулять по парку с пенсионерами.

Наконец, Кауфман снимает очки. Протирает их шелковым платком. Поднимает на меня глаза.

— Вы феномен, Смирнов, — его голос звучит сухо, но в нем проскальзывает профессиональное

изумление.

— В смысле? — я напрягаюсь, сжимая края кушетки. — Сердце не тянет?

— В смысле, что вы вообще сейчас дышите, — отрезает профессор, отбрасывая платок.

Он берет в руки мою самую первую выписку.

— Когда я читал ваш анамнез с места происшествия... Острая ишемия, гипотермия, физическое

истощение, фибрилляция. Я ожидал увидеть на сегодняшнем УЗИ сердце глубокого инвалида.

Обширные рубцы. Снижение фракции выброса. Потерю эластичности.

Он делает паузу, наклоняясь вперед.

— А я вижу абсолютно здоровый миокард. Ткани восстановились почти на сто процентов.

— Как это возможно? — я хриплю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Это возможно только в одном случае, Ринат, — профессор Кауфман стучит узловатым пальцем

по выписке с печатью доктора Кожевниковой. — Если врач, который принимал вас в первые,

критические часы, оказался настоящим гением. Тот, кто подбирал вам стартовую терапию, пошел

на колоссальный риск. Это была ювелирная работа. Одно неверное решение, одна ошибка в

дозировке препаратов — и вы бы ушли. Или остались калекой. Ваш лечащий врач, эта... Людмила

Павловна Кожевникова, буквально вытащила ваше сердце из могилы. Я не знаю эту женщину лично,

но я бы снял перед ней шляпу.

Мир вокруг меня останавливается.

Я всегда знал, что она профессионал. Но только сейчас, сидя в кабинете независимого

эксперта, я понимаю масштаб того, что она сделала.

Она не просто ставила мне капельницы. Она билась за меня. Она рисковала своей карьерой,

своей репутацией, назначая агрессивное лечение, лишь бы вернуть меня в строй. Лишь бы

вернуть мне мое море.

Она подарила мне жизнь, от которой сама же потом и отказалась.

Кауфман берет ручку и размашисто подписывает мое заключение.

Затем он берет печать и с глухим стуком ставит ее на бланк.

— Годен без ограничений, Смирнов, — произносит он, протягивая мне бумагу. — Можете

возвращаться к своей работе на воде. Ваше сердце выдержит любой шторм.

Машинально беру лист.