— Оля, реанимационный набор, быстро! Дефибриллятор на готовность! — ее голос звучит очень
резко.
Она падает на колени рядом со мной.
Никакого брезгливого отношения к валяющемуся на полу потному, бьющемуся в судорогах мужику.
Ее руки, те самые, над которыми я насмехался, перехватывают меня с невероятной силой.
Она переворачивает мое девяностокилограммовое тело на спину одним отточенным, жестким
движением.
— Смирнов! Глаза на меня! Смотри на меня! — кричит она, и ее пальцы с силой впиваются в мою
сонную артерию. — Пульс нитевидный!
Я смотрю на нее сквозь пелену слез и боли. Ее лицо искажено от предельной концентрации.
В карих глазах — ни капли паники. Только холодный, расчетливый интеллект, работающий на
запредельных скоростях.
В палату влетает медсестра с тележкой.
— Кордарон, сто пятьдесят миллиграммов внутривенно, струйно! — командует Люда, не отрывая
от меня взгляда. — И готовь разряд!
Она рвет на моей груди больничную пижаму. Пуговицы со звоном разлетаются по палате. Ее
ладони с силой ложатся мне на грудину.
— Ринат, держись. Ты меня слышишь?! Не смей отключаться! Дыши!
Глава 6. Людмила
Глава 6. Людмила
Вену на руке пронзает игла. Я дергаюсь, как от удара током. В кровь вливается огонь,
ледяной и обжигающий одновременно.
— Давай, давай, давай… — шепчет Кожевникова, нависая надо мной.
В ее глазах сейчас отражается вся моя жалкая жизнь. И она держит эту жизнь голыми руками,
не давая ей соскользнуть во мрак.
Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасательный трос. В этом взгляде нет насмешки. В нем —
бешеная жажда вытащить меня любой ценой.
Проходит вечность. А может, всего минута.
Препарат бьет по организму.
Бешеный стук сердца в груди вдруг спотыкается. Замирает.
Меня накрывает ледяной ужас — всё, остановка. Но тут же следует тяжелый, мощный удар. И еще
один. Медленнее. Ритмичнее.
Тиски на груди слегка ослабляют хватку. Я судорожно, со свистом втягиваю воздух,
закашливаясь.
Люда тяжело выдыхает. Капли пота катятся по ее лбу. Она оседает на пятки прямо на грязный
пол, прикрывая глаза на секунду.
— Ритм восстановился, — глухо бросает она медсестре. — Синусовый. Тащи каталку. Будем
поднимать этого идиота.
Она смотрит на меня. В ее взгляде нет ни грамма жалости, но и нет осуждения. Только
смертельная усталость человека, который только что голыми руками отогнал костлявую от моей
койки.
Рассвет пробивается сквозь жалюзи тонкими, серыми полосами.
Я открываю глаза. Тело гудит от медикаментов, во рту привкус железа и химии. Я лежу в той
же кровати, снова облепленный датчиками, словно рождественская елка.
В углу палаты, скорчившись в неудобном пластиковом кресле, сидит Люда.