Я не могу быть куском сломанного мяса.

Это просто переутомление. Спазм.

Врачи всегда перестраховываются, чтобы выкачать побольше денег или прикрыть свои задницы.

Я должен доказать себе, что я в норме. Прямо сейчас. Иначе я просто сойду с ума в этой

палате.

Медленно, стараясь не шуметь, я откидываю тонкое одеяло.

Пальцы нащупывают провода на груди.

Отлепить датчики — дело одной секунды. Аппарат мгновенно меняет тон, начиная истошно

верещать, но я уже глух к этому.

Одним рывком выдираю иглу капельницы из вены. На сгибе локтя тут же выступает крупная капля

крови, ползет по коже, но мне плевать.

Спускаю ноги с кровати. Голые ступни касаются ледяного линолеума.

Холод отрезвляет, бьет по нервам. Я встаю.

Комната на секунду кренится, перед глазами пляшут черные мошки, но я упрямо трясу головой и

делаю шаг.

Я опускаюсь на колени. Ладони ложатся на гладкий пол. Привычная позиция. Планка. Тело

натягивается, как тетива. Мышцы отзываются знакомой дрожью.

Да! Вот оно. Я всё контролирую.

Я сгибаю локти. Грудь почти касается пола. Раз.

Выпрямляюсь. Тяжело. Чертовски тяжело, словно на спине лежит бетонный блок, но я делаю это.

Вниз. Два.

Плечи горят. Дыхание срывается в хрип.

Вниз. Три…

На третьем отжимании происходит это. Внутри, где-то за грудиной, словно взрывается

осколочная граната.

Удар настолько мощный, что меня подбрасывает. Я рушусь лицом прямо на линолеум, сдирая кожу

на скуле.

Мое сердце больше не бьется. Оно… оно трепещет. Заходится в безумном, незнакомом мне ритме.

Двести? Триста ударов в минуту?

В груди мечется обезумевшая птица, разрывая легкие в клочья.

Боль. Ослепительная боль накрывает меня с головой.

Она вливается в вены вместо крови, сжигает нервные окончания, парализует челюсть.

Левая рука мгновенно отнимается, становясь чужой, мертвой колодой.

Я пытаюсь вдохнуть, но горло сковывает стальной спазм. Воздуха нет.

Пространство сужается до размеров замочной скважины.

Я скребу пальцами по гладкому полу, пытаясь зацепиться хоть за что-то, пытаюсь подтянуть

колени к животу. Из моего открытого рта вырывается только жалкий, булькающий сип.

Я умираю. Вот и всё.

На холодном полу, в луже собственного пота, как жалкий, самоуверенный идиот.

Паника затапливает сознание. Страх смерти настолько животный, что я мысленно вою, умоляя

кого угодно остановить эту агонию.

Дверь в палату с грохотом распахивается. Свет из коридора бьет по глазам.

— Какого… — обрывается женский крик.

Кожевникова. Она влетает с неожиданной для ее комплекции скоростью. Никакой медлительности,

никакой вальяжности. Я вижу только мелькание ее белого халата.