Она не ушла.

Она дежурила возле меня остаток ночи.

Ее белый халат помят, волосы растрепались, под глазами залегли глубокие, темные тени.

Она спит, уронив голову на сложенные на коленях руки, в которых зажат мой планшет с

историей болезни.

Я долго, не отрываясь смотрю на нее.

Пытаюсь найти в ней ту «толстую, некомпетентную тетку», которую видел позавчера.

И не могу. Иллюзия рухнула.

Сейчас, в утреннем полумраке, я вижу перед собой воина. Ангела в помятом халате, который

вырвал меня из темноты.

Каждая складочка на ее одежде, каждая прядь волос, каждая линия ее тела теперь вызывают у

меня лишь благоговейный трепет.

Она — жизнь. Уверенная, сильная, настоящая.

А я обыкновенный болван возомнивший себя божеством.

Я тихо шевелюсь. Аппарат издает мягкий писк.

Люда мгновенно вздрагивает и поднимает голову.

Сон слетает с нее за долю секунды.

Она бросает быстрый, профессиональный взгляд на монитор, затем переводит его на меня.

— Очнулся, экстремал, — голос хриплый после сна, без привычного сарказма.

Она поднимается, подходит к кровати, берет меня за запястье, нащупывая пульс.

— Как грудь? Давит?

— Нет, — мой голос звучит как скрип ржавой петли. — Не давит.

Ее пальцы на моем запястье теплые и уверенные. Я не хочу, чтобы она их убирала.

Она кивает, делает пометку в планшете и собирается отвернуться.

— Доктор Кожевникова… Люда. Подождите.

Она останавливается, вопросительно подняв бровь.

— Простите меня, — слова даются мне тяжело. — За всё. За то, что я сказал позавчера. Про…

про ваш вес. Про булочки. Про плохого врача. Я был… я просто кусок дерьма. Вы спасли мне

жизнь. Дважды. Вы не просто хороший врач, вы… вы феноменальный врач.

Она смотрит на меня удивленно.

Маска строгой кардиологини дает трещину.

Люда тяжело вздыхает и садится на край моей кровати.

— Смирнов, — тихо говорит она. — Я привыкла к хамству. Но я не понимаю этой тяги к смерти.

Зачем? Зачем ты полез на пол? Ты же не идиот, ты должен был понимать, чем это грозит при

твоей ишемии.

Я закрываю глаза. В горле встает удушливая горечь.

Защитные стены рушатся, оголяя оголенные, кровоточащие нервы. Мне плевать на то, что она

обо мне подумает. Плевать на всё.

— Потому что я трус, Люда, — шепчу я, и мой голос ломается.

Открываю глаза и смотрю прямо на нее.

— Я животное, загнанное в угол. Вся моя жизнь — это мое тело. Я вырос на побережье, я

плавал раньше, чем научился ходить. Я спасатель. Это не просто работа, это моя суть,

понимаешь? Если я не могу вытащить человека из шторма — кто я такой? Пустое место.

Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, комкая простыню.