— Вы не посмеете… — выдыхает он.

— Я? — я театрально прижимаю руку к груди. — Смирнов, вы оскорбили мою фигуру, растоптали

мои профессиональные чувства и сорвали мне работу отделения. У меня нет совести. Я сделаю

это с наслаждением. Я буду сопровождать каждую ложку звуками. Я буду гудеть, как самолетик:

«Вжжжж! Летит ложечка! Открывай ротик, Ринатик, а то за маму, за папу, за спасенную

собачку!».

За моей спиной раздается сдавленный писк — это Оля пытается зажать рот руками, чтобы не

заржать в голос.

В коридоре уже топчутся еще две медсестры, привлеченные шумом, и с интересом заглядывают в

палату.

Смирнов переводит взгляд с меня на хихикающих в дверях девчонок.

Его глаза расширяются от неподдельного, хтонического ужаса.

Представить себя в роли беспомощного младенца со слюнявчиком перед армией влюбленных в него

медсестер — для его тестостеронового эго это страшнее остановки сердца.

— Вы… вы просто психопатка, — хрипит он, но в его тоне больше нет агрессии. Только

обезоруженная растерянность.

— Я кардиолог, — поправляю я, лучезарно улыбаясь. — Мы все здесь немного того. Специфика

работы с разбитыми сердцами. Время пошло, Смирнов. Десять. Девять. Оля, неси слюнявчик!

— Нет! — он резко дергается, выхватывая у меня из рук пластиковый стаканчик с таблетками.

Он закидывает горсть пилюль в рот, запивает их водой так жадно, будто это дорогой напиток,

и со стуком ставит пустой стакан на тумбочку.

— Довольны, доктор Садистка? — он откидывается на подушки, тяжело дыша.

Молча беру стакан. На мгновение наши взгляды встречаются.

Я жду привычного хамства, жду нового витка агрессии. Но внезапно происходит то, чего я

никак не ожидаю.

Уголок его губ, сухих и обветренных, вдруг едва заметно дергается вверх.

В его глазах — там, на самом дне, за пеленой боли и усталости — мелькает искра искреннего,

неподдельного удивления.

Он смотрит на меня не как на «тучную женщину в халате», а как на равноценного противника.

Словно он впервые видит меня, мой мозг, и мою реакцию.

— Самолетик, значит? — тихо, с хрипотцой переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает

смешок. — «За спасенную собачку»? Вы хоть понимаете, что нарушаете Женевскую конвенцию,

пытая пленных такой жестокостью?

Я чувствую, как внутри меня что-то екает.

Какая-то струна натягивается между нами, электризуя спертый больничный воздух.

Это от его шутки. От того, что он ответил на мой юмор. Этот накачанный индюк оказался

способен на самоиронию?

— Женевская конвенция не распространяется на пациентов, которые срывают мне холтер, —

парирую я, но мой голос звучит уже не так враждебно.