Моя челюсть непроизвольно сжимается. Встал. С острой ишемией. В предынфарктном состоянии.

— Штаны ему, значит… — тихо произношу я.

Внутри меня закипает холодная, профессиональная ярость. Та самая, от которой у интернов

обычно седеют волосы.

— Я сейчас устрою ему такие штаны, что он до конца жизни будет носить только смирительные

рубашки.

Срываюсь с места, и по коридору, словно валькирия мщения, распахивая двери интенсивной

терапии.

То, что я вижу, заставляет мое сердце — здоровое, заметьте, сердце! — пропустить удар.

Смирнов стоит около кровати. Точнее, пытается стоять.

Одной рукой он судорожно цепляется за металлическую спинку койки, побелев до синевы в

костяшках.

Кардиомонитор надрывается истеричным, непрерывным визгом — электроды сорваны, провода

болтаются.

На нем только тонкая больничная сорочка, которая едва сходится на его широких плечах.

Он тяжело, со свистом втягивает воздух, его лицо покрыто крупными каплями холодного пота, а

под глазами залегли такие черные тени, что он похож на ожившего мертвеца.

Ему безумно больно, но его упрямство сильнее инстинкта самосохранения.

— Далеко собрались, Смирнов? — мой голос звучит даже слишком грозно. — На дискотеку? Или

сразу в морг? Отсюда до него как раз метров двести по коридору, боюсь, своими ногами не

дойдете.

Он медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах сверкает звериная загнанность,

смешанная с яростью.

— Я… ухожу, — хрипит он, и каждое слово дается ему с явным трудом. Грудь ходуном ходит под

тонкой тканью. — Я в порядке. Мне нужен свежий воздух. И моя одежда. Вы не имеете права меня

здесь удерживать! Это незаконно!

— Законно, Смирнов! — я подлетаю к нему, не церемонясь, хватаю его за ледяное, дрожащее

плечо и с силой толкаю обратно на матрас.

От неожиданности и слабости он падает на койку, тяжело откидываясь на подушки.

— Не трогайте меня! — рычит он, пытаясь отмахнуться, но сил у него хватает только на то,

чтобы бессильно сжать кулаки.

— А то что? — я нависаю над ним, упираясь руками в бортики кровати.

Мое лицо оказывается в двадцати сантиметрах от его потного лба.

— Ударите меня? Давайте. С вашим текущим давлением и пульсом под сто сорок вы умрете ровно

через минуту после замаха. Великолепный конец для героя! Спас собаку, утонул в собственной

глупости и умер от инфаркта, пытаясь сбежать от толстой врачихи! Как эпично!

Смирнов вздрагивает. Мои слова бьют прямо по его больному самолюбию.

Он тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх.

В его взгляде столько искрящейся ненависти, что о нее можно обжечься. Но я вижу, как под

этой яростью пульсирует животный страх.