Но Людмила Кожевникова даже не моргает.

Она очень медленно убирает руку с моего плеча. Выпрямляется.

Ее лицо не выражает ни боли, ни обиды. Только презрительное снисхождение.

Она смотрит на меня так, как энтомолог смотрит на бьющегося в агонии, но довольно глупого

жука.

Затем она небрежно поправляет воротник халата, достает ручку из кармана и делает пометку в

моей карте.

— Мои булочки, Смирнов, — ее голос звучит тихо, но в этой тишине столько яда, что им можно

парализовать слона, — к счастью, никак не мешают мне читать вашу кардиограмму. Которая

сейчас, к слову, выглядит хуже, чем карьера актера провинциальной массовки.

Она склоняется надо мной, опираясь руками о края кровати. Ее лицо оказывается неожиданно

близко к моему.

Я вижу гладкую кожу, острый блеск темных глаз и глубокие ямочки на щеках.

— Вы правы в одном, — чеканит она, глядя мне прямо в глаза. — Я люблю вкусно поесть. И у

меня есть лишний вес. Но знаете, в чем между нами разница, «супермен»? Я не пытаюсь

компенсировать свои скрытые комплексы, убивая себя в ледяной воде ради того, чтобы кому-то

доказать свою значимость. Вы думаете, ваши кубики пресса и бицепсы делают вас бессмертным

богом?

Открываю рот, чтобы огрызнуться, но она не дает мне вставить ни слова.

— Ваша отличная физическая форма сейчас лежит здесь, привязанная проводами к розетке, и не

может самостоятельно даже доползти до утки! — она бьет по больному месту. — А моя

«неидеальная» форма, как вы изволили выразиться, сейчас стоит над вами. И именно моя рука

будет вводить вам гепарин, чтобы ваш отличный, спортивный тромб не оторвался и не отправил

вас прямиком в морг до конца этих суток.

Я задыхаюсь. Не от боли в сердце. От ее слов. Они разрывают на куски жалкие остатки моего

эго.

Я хочу отвести взгляд, но не могу.

Она выпрямляется, ее лицо снова становится непроницаемым.

— Так что слушайте сюда, спасатель, и запоминайте, — Кожевникова чеканит каждое слово. — В

стенах этой палаты ваши спортивные достижения не стоят ни копейки. Здесь все решает моя

голова и мои знания.

Она на миг замолкает и переводит дыхание.

— И если вы хотите когда-нибудь снова натянуть свои дурацкие красные плавки и побежать по

пляжу, играя мускулами перед девочками, вы будете слушаться каждого моего слова. Вы будете

принимать таблетки, лежать смирно, не сметь повышать голос и отвечать только тогда, когда я

задаю вопросы. Вам это ясно?

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

Ненависть к ней смешивается с ужасающим пониманием собственной беспомощности. Она права.

Леший меня побери, она абсолютно права. Я полностью в ее власти.