смешанный с запахом больничного антисептика. — Доброе утро. Хотя, глядя на ваши показатели,

оно скорее чудом наступившее.

— Кто… вы? — мой голос звучит жалко. Хриплый, надломленный шепот. Я ненавижу себя за этот

звук.

— Ваша новая реальность, Ринат, — она сверяет что-то в планшете, не глядя на меня. —

Отделение интенсивной терапии. Я ваш лечащий врач-кардиолог, Людмила Кожевникова.

Она отрывает взгляд от планшета и смотрит на меня.

— Вы решили поиграть в бессмертного пони в шторм. Результат: острая ишемия, предынфарктное

состояние на фоне тяжелейшего физического истощения и гипотермии. Ваш миокард, грубо говоря,

послал вас к черту и едва не остановился.

Слово «предынфарктное» бьет меня под дых сильнее, чем океанская волна. Инфаркт? У меня? В

тридцать четыре года?!

— Вы бредите, — я сглатываю вязкую слюну, пытаясь опереться на локти. Пальцы дрожат.

Аппарат ЭКГ у моей кровати начинает пикать быстрее, выдавая мой страх.

— Какая ишемия? У меня пульс в покое пятьдесят пять ударов. Я спортсмен. У меня отличное

здоровье! Мне нужно встать. Мне нужно на базу…

Я делаю рывок, пытаясь сесть, и тут же перед глазами взрываются черные сверхновые.

Комната кренится вбок. Меня тошнит от слабости, и я с тяжелым стуком падаю обратно на

подушки, хватая ртом воздух.

Кожевникова делает быстрый шаг вперед, ее рука жестко ложится мне на плечо, вдавливая в

матрас. Хватка у нее неожиданно сильная и уверенная.

— Лежать, Смирнов! — командует она. — Вы сейчас никуда не пойдете. Если вы дернете катетер

или попытаетесь встать, у вас сорвется ритм, и мы будем откачивать вас дефибриллятором. Вы

поняли меня? Ваше «отличное здоровье» закончилось вчера на пляже.

Ее спокойное превосходство сводит меня с ума.

Мой мир рушится.

Моя карьера, моя жизнь, всё, что я из себя представляю — всё летит в пропасть.

Я загнанный в угол зверь, калека, прикованный к койке, и эта женщина, этот символ

физической лени, смеет мной командовать!

Страх мутирует в слепую ярость.

Я должен защититься, должен разрушить ее спокойствие, чтобы не чувствовать себя таким

ничтожным. И я бью по самому очевидному.

— Вы?! — я выплевываю это слово, задыхаясь от злобы и отчаяния.

Моя грудь ходуном ходит. Кардиомонитор заходится истеричным писком.

— Вы собираетесь лечить мое сердце?! Да вы на себя посмотрите! Как врач, который не может

отказаться от булочек и не следит за своим телом, может спасти мое?!

Повисает тяжелая тишина, нарушаемая только писком аппаратуры.

Я жду, что она покраснеет, смутится, опустит глаза. А может быть, даже выскочит из палаты в

слезах. Я жду хоть какой-то реакции уязвленной женской гордости.