простыми смертными.

В одной его руке зажат букет. Нет, это не букет. Это клумба. Необъятный, возмутительно

огромный сноп алых роз, перевязанный грубой бечевкой.

А у его ног, прямо на стерильном полу шоковой палаты, сидит огромный золотистый ретривер.

Ричи. Пес радостно бьет хвостом-метелкой по металлической ножке кушетки, а из его широкого

кожаного ошейника торчит плотный белый конверт.

Секунду я просто не дышу.

Мое сердце, разогнанное страхом до двухсот ударов в минуту, делает судорожный кульбит и с

размаху падает в район желудка.

Адреналин, который только что толкал меня на спасение жизни, мгновенно трансформируется в

термоядерную, ослепляющую ярость.

— Что… — мой голос срывается на сипение.

Я делаю шаг вперед. Меня трясет так, что стучат зубы.

— Что у вас болит, Смирнов?! — кричу я, задыхаясь от бега, от страха и от захлестывающего

меня бешенства.

Ринат легко спрыгивает с кушетки. Никакой одышки. Никакой слабости.

— Сердце, доктор, — его голос, низкий, хриплый, пробирающий до костей, заполняет всю

палату.

Он делает шаг ко мне, глядя прямо в глаза. В его штормовых, серых радужках полыхает такой

огонь, что он выжигает весь кислород вокруг.

— Вы его вылечили, а потом украли. Требуется срочная реанимация.

— Я тебя убью, — шепчу я, чувствуя, как из глаз льются слезы. — Я тебя клянусь, Смирнов, я

прямо сейчас вскрою тебе грудную клетку тупым скальпелем! Ты скотина! Ты садист! Ты знаешь,

что со мной было, пока я бежала сюда?! Я думала, ты умираешь! Я похоронила тебя по дороге с

третьего этажа на первый!

Бросаюсь на него с кулаками.

Мне плевать на медсестер, на собаку, на свой статус врача.

Я бью его кулаками в эту широкую и твердую грудь. Мои удары слабые, истеричные, я плачу

навзрыд, задыхаясь от переизбытка эмоций.

— Ненавижу тебя! — всхлипываю я, нанося еще один удар. — Ты чертов психопат!

Букет роз с глухим шуршанием падает на пол.

Ринат мягко, но непреклонно перехватывает мои запястья.

Его огромные, горячие ладони обхватывают мои руки, и он одним резким, сильным движением

дергает меня на себя.

Я врезаюсь в его грудь. Мое лицо утыкается в его шею, и я вдыхаю этот невыносимо родной

запах — запах соли, ветра и мужского одеколона.

— Прости, — шепчет он мне прямо в макушку, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы.

Его руки обвивают мою талию, прижимая к себе крепко-крепко. Но мне не больно. Мне впервые

за этот месяц не больно.

— Прости меня, Люда. Но это был единственный способ вытащить тебя из твоей башни. Ты бы не

ответила на звонок. Ты бы не вышла в холл. Мне пришлось устроить тебе инфаркт, чтобы ты