прибежала ко мне сама.

— Ты идиот, — реву я ему в плечо, цепляясь побелевшими пальцами за его футболку, словно

утопающий за спас-жилет.

Я не могу оторваться от него. Я врастаю в него каждой клеточкой.

— Меня уволят. У нас тут собака в реанимации.

— Пусть попробуют, — рычит он, и я чувствую, как вибрирует его грудь от смеха.

Он слегка отстраняет меня от себя, не выпуская из объятий.

Его большие пальцы бережно, с какой-то невыносимой нежностью стирают мокрые дорожки слез с

моих пылающих щек.

— Ричи, апорт, — коротко бросает Ринат.

Пес радостно тявкает, подбегает к нам и утыкается мокрым носом мне в ладонь.

Дрожащими пальцами вытаскиваю из ошейника белый конверт. На нем размашистым почерком

написано: «Доктору Кожевниковой. Лично в руки».

Открываю его.

Внутри — официальный медицинский бланк частной клиники.

Заключение экспертной комиссии профессора Кауфмана.

И в самом низу, жирным шрифтом, обведено красным маркером: «Миокард восстановлен полностью.

Годен без ограничений к работе спасателем на воде».

А на обратной стороне бланка, тем же кривым, торопливым почерком Рината дописано:

«Годен только для того, чтобы любить Людмилу Кожевникову. Мой берег — это ты».

Мои колени подкашиваются.

Если бы он меня не держал, я бы рухнула прямо на этот кафель к лапам ретривера.

Поднимаю на него глаза, полные слез, не в силах вымолвить ни слова.

Все мои комплексы про тучную фигуру, про разные миры, про домашнюю клушу и супергероя — всё

это сейчас рассыпается в пыль, сгорает дотла в огне его штормовых глаз.

Он здоров. Он получил обратно свое море. Ему больше не нужна моя опека.

Он пришел сюда не как сломанный пациент к спасителю. Он пришел сюда как мужчина, который

выбрал свою женщину.

— Ты свободен, Ринат, — шепчу я, глотая слезы. — Ты можешь вернуться в воду. Зачем тебе я?

— Потому что без тебя мне там нечем дышать, — просто и честно отвечает он.

Он не дает мне шанса на возражения. Наклоняется, его рука зарывается в мои волосы на

затылке, и он накрывает мои губы своими.

Это поцелуй-землетрясение. Он голодный, отчаянный, собственнический. Он целует меня так,

словно пытается выпить всю мою боль за этот месяц, словно хочет заклеймить меня, присвоить,

растворить в себе. Я отвечаю ему с такой же первобытной, дикой страстью, приоткрывая губы,

впиваясь ногтями в его плечи. Я забываю, где мы находимся. Я забываю про медсестер, про

камеры, про стерильность. Я пью его дыхание, чувствуя вкус соли на его губах и безумный,

идеальный, самый прекрасный на свете ритм его здорового сердца, бьющегося в унисон с моим.

Где-то на заднем фоне раздаются аплодисменты медсестер. Ричи радостно гавкает, прыгая