теперь сам кручусь в шестернях огромной машины ужаса, и никто не заплатит мне за сверхурочные. Другие рабы сторонились меня, как прокажённого. Я стал «меченным», чужаком, приносящим только боль — тем, от кого отводят взгляды, чтобы не накликать беду. Их взоры, тусклые и пустые, скользили мимо, не задерживаясь. Когда надсмотрщики накинулись на меня за мнимую провинность — я якобы уронил камень, хотя он просто выскользнул из уставших рук, — никто даже не взглянул. Они били меня в пыли, под палящим светом, кулаки и плети. Трещали рёбра, разрывалась кожа под ударами, но я не вставал, не боролся и не просил пощады. Просто скорчился, чтобы минимизировать урон, чувствуя, как кровь капает из рассечений, смешиваясь с песком в липкую грязь. Мне было всё равно. Пусть уже добьют — эта мысль не пугала, а манила, как тихая река в конце пути, обещающая покой. Внешне я лежал неподвижно, тело содрогалось от ударов, но внутри царила апатия, холодная, как ночной песок. Разве не в этом суть попаданца — выживать вопреки? Но если выживание сводится к муке без цели, то это не триумф, а пытка. Может, эти рабы правы, отводя взгляды? Я — вирус в их системе, чужеродный элемент, что ускоряет энтропию. А Стелла? Её отсутствие в этот момент подчёркивало мою изоляцию, заставляя задаться вопросом, а стоит ли вообще цепляться за связь с ней, если она тоже тонет в этой трясине? Я всегда держался особняком, но теперь это стало вынужденной изоляцией. И вдруг, сквозь пелену пыли, я увидел Стеллу — она стояла в отдалении, её фигура, стройная и напряжённая, как натянутая тетива лука, выделялась среди сгорбленных теней. Её взгляд был пустым, как пересохшее озеро в пустыне — в нём не осталось того фанатичного блеска, только покорная усталость, словно она сдалась. Это ударило больнее любого кулака — видеть, как её решимость, та, что притягивала меня, как магнит к металлу, гаснет среди этой унылой серости. Я почувствовал, как внутри что-то рвётся, тупая, ноющая боль в груди, которая была хуже физической. Тело моё напряглось, пальцы вонзились в песок, а дыхание участилось, выдавая внутренний разлад. «Как это случилось? — думал я, хладнокровно взвешивая, как привык. — Она горела, как факел в темноте, а теперь — потухший уголёк. Может, все мы — просто топливо для чёрных пирамид? Огонь уходит, оставляя пустоту? Стоит ли пытаться её встряхнуть, или это бесполезно, как поливать песок водой в надежде вырастить сад?» Циничная натура подсказывала, что её сломленность — зеркало моей собственной, но какая-то