что-то лопотать на неизвестном мне языке. Это только добавило мне головной боли. Я обхватил голову двумя руками и застонал. Нахрена я не отказался от предложения бога-медведя? Ребёнка хоть первый год на руках носят и грудью кормят! А потом детский сад, школа… Кайф! Сознание плыло, в висках пульсировала боль, чумазая бабка продолжала что-то мне вещать, а закончилось всё тем, что она приподняла мне голову и ткнула в рот чем-то твёрдым. Я приоткрыл глаза и увидел кожаный бурдюк с деревянным горлышком. Попытался выпить, но хлебнуть-то я хлебнул, да вода оказалась настолько вонючей, что меня вывернуло этой самой водой. Тело рефлекторно согнуло пополам, и я освободился от всего, что было в желудке, добавляя к царящему зловонию тяжёлую вонь рвотных масс. Тем не менее, опорожнить желудок было к месту. Боль в голове хоть и не делась никуда, но поутихла. Я попытался встать на ноги, но получилось у меня не с первого раза. Помогла всё та же сердобольная бабка, поддержав меня во время третьей попытки. Все мои действия она сопровождала собственными комментариями, которые, хоть и были мне непонятны, звучали как-то ободряюще. И в этот момент, стоя на дрожащих ногах, чувствуя, как боль смешивается с новой, звериной силой, я вспомнил всё. Всё уложилось в систему. Попадание в додинастический Египет, рабство, тяжёлый труд, побои, Стелла, слова Хесиры, сделка с Велесом. Игра началась. Я — сорок четвёртый. И я не собираюсь погибнуть, как предыдущие сорок три. Я собираюсь победить. Или хотя бы забрать с собой побольше этих ублюдков, кем бы они ни были.

Глава 14 Пробуждение Зверя

Глава 14 Пробуждение Зверя

Ночь в бараке была густой и липкой, как запекшаяся кровь на рваной ране. Я лежал на пропитанной потом и гнилью травяной циновке, и каждый вдох был пыткой, словно мы дышали не воздухом, а киселём смешанным с точёным стеклом. Раны, оставленные плетьми, горели тупым, неутихающим огнём. Боль была не просто ощущением, а отдельным, жирным, мерзким существом, что угнездилось у меня на спине и методично грызло позвоночник. Я был едва живым куском мяса, и единственное, что отличало меня от падали — это ярость, которая тлела в груди, как красный уголёк в золе доменной печи, готовый вспыхнуть в любой момент. В наш закуток, освещённый лишь тусклым, призрачным светом далёких звёзд из дверного проёма, протиснулся высокий полуголый мордоворот с факелом. Его лицо, грубо высеченное, с плоским носом и толстыми губами, выражало какое-то почти детское, наивное любопытство. Он был одним из тех, кто не являлся надсмотрщиком. Раб недавней новой партии. Местный. — Идти избранник может? — спросил он на том ломаном наречии, которое мой мозг, прошедший экспресс-курс лингвистики через боль и унижение, уже понимал. Я с трудом приподнялся на локтях, скрипнув зубами от боли, пронзившей спину, как раскалённый гвоздь. Взглянул на его честное, открытое лицо и почувствовал укол почти забытой человеческой эмоции, похожей на доверие. Но тут же погасил его. Вера — это роскошь, которую я не мог себе позволить. В этом мире верить можно было только в заточенный камень и в то, что твой враг истечёт кровью быстрее тебя. — Могу… — мой севший голос был хрипом, вырвавшимся из надорванного криками горла. — А сражаться? — он склонил голову, разглядывая меня, как диковинного зверя в зверинце, с интересом патологоанатома. Я криво усмехнулся, чувствуя вкус крови на растрескавшихся губах. — Сражаться, может, и не смогу. Но грызть зубами — буду… — Правильный настрой! — его лицо расплылось в широкой, простодушной улыбке, обнажившей крупные, жёлтые зубы. — Меня зовут Нехт. Я служил в страже купца, пока меня не поймали эти змеиные выродки. Старуха Хесира сказала… она сказала, что ты — тот самый. Освободитель. Освободитель… Звучало как диагноз. Особенно для парня, которого только что отскребли от позорного столба. — Она сказала, мы должны бежать, — продолжил Нехт, его взгляд зажёгся фанатичным огнём. — Я знаю тропы. Мы можем уйти в пустыню… Я покачал головой, и это простое движение отозвалось болью во всём теле, будто кто-то дёрнул за все нервные окончания сразу. — Без неё я никуда не пойду, — отрезал я, и мой голос