обрёл твёрдость ржавого металла. — И даже если бы мы ушли, они бы отправили погоню. Эти твари не оставят нас в покое. Мы должны исключить возможность преследования. Провести, так сказать, форматирование их жёстких дисков. С концами. Нехт непонимающе нахмурился, его простодушное лицо сморщилось в попытке осмыслить мою метафору. — Исключить? Это как? Я посмотрел на него, и мой взгляд, должно быть, был холоднее, чем мёртвые пальцы тех жрецов. — Мы должны их всех перебить. Всех до единого. Я пойду… проведу беседу с ночной сменой. Проведу, так сказать, аудит персонала. А ты и старуха… подготовьте рабов. Скажите им, чтобы были готовы. Ночь была нашим союзником. Охрана, уверенная в своей безнаказанности и божественном покровительстве своих змеиных боссов, была расслаблена. Но мне нужно было оружие. Нужно было пробиться к чёрным пирамидам, в самое сердце этого гнойника. Нужно было стать тенью, убийцей, самым кровожадным варваром в этом мире, где правили кровожадные варвары и древний, непостижимый ужас. Я был готов заплатить своей жизнью, но дойти до конца, сунуться в самое логово Змея, даже если мне придётся прогрызть себе путь зубами. Я понимал, что в одиночку не затащу. Но к вечеру следующего дня произошло нечто странное. Боль никуда не делась. Она была там, под кожей, в каждой мышце, в каждой кости. Но она стала… фоном. Как надоедливый шум компрессора в гараже, который со временем просто перестаёшь замечать. Я чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Это не было исцелением. Это была системная перепрошивка. Ярость, что тлела угольком, разгорелась в холодное, белое пламя. Оно не сжигало меня, оно перековывало боль и страдания физического тела в нечто иное. В сущности, что есть плоть? Скафандр из мяса и костей, чтобы наш дух мог пребывать в этом мире и как-то влиять на него. И вот что-то случилось с моим духом. Он словно обновил программное обеспечение. Я больше не был жертвой, а стал оружием, которое готовится нанести удар. В крови проснулось что-то древнее, дикое. Дар Велеса. Медвежья Ярость. Я чувствовал, как кожа грубеет, а рубцы на спине превращаются в толстые, узловатые шрамы, похожие на кору старого дуба. Шкура — так я это назвал про себя. Когда тьма окончательно поглотила лагерь, как нефтяное пятно — чистую воду, я тенью выскользнул из барака. Двигался бесшумно, как хищник, держась теней. Раны всё ещё беспокоили, но уже не так сильно. Боль была просто информацией, не более. Первый надзиратель, нубиец, лениво почёсывал живот, стоя у входа в женский барак.