Глава 16 Хозяин Бойни
Кровавый хаос на узких, вымощенных битым камнем улочках начал обретать уродливый, но предсказуемый порядок. Это как когда чинишь старый, ушатанный двигатель: сначала всё в мазуте и грязи, но потом блестящие детали начинают вставать на свои места. Только здесь деталями были люди, а смазкой — их кровь. Проснувшиеся от криков и запаха пожаров крестьяне, слуги, мелкие торговцы и ремесленники, поняв, что это не просто бунт, а тотальная резня в которой они имеют все шансы не уцелеть, начали пытаться кое-как давать отпор. Они сбивались в отряды, вооружённые чем попало — тесаками, кухонными ножами, тяжёлыми посохами, каким-то дрекольем. Под руководством нескольких младших офицеров стражи, выживших в первой волне, они пытались выстроить фаланги, перекрыть переулки баррикадами, оттеснить волну взбесившихся рабов. Но тщетно. Против нашего отчаяния и гнева их цепи не были не преградой, а их жизнь — дешевела с каждой минутой, как прошлогодний урожай. Я не фехтовал. Фехтование — это искусство, танец со смертью. Я же занимался грубой, грязной работой — сносом несущих конструкций. Я ломал, рвал и крушил. Я был не воином, а стихийным бедствием, сносящим всё на своём пути. Когда на меня бросился стражник, прикрываясь большим овальным щитом, я не стал бить по щиту. Я врезался в него всем телом, вырвал щит из его ослабевших рук, чувствуя, как хрустят его пальцы, и, развернувшись, обрушил его тяжёлое деревянное ребро на череп другого стражника, который подкрадывался сбоку. Другой, ловкий и быстрый, как змея, сумел проскользнуть мимо моей булавы и полоснул меня мечом по бедру. Я взревел, но не от боли, а от чистой, незамутнённой ярости. Схватив его за вооружённую руку, я вывернул её с отвратительным хрустом ломающегося сустава. Он завизжал как поросёнок, уронив меч, и я, не раздумывая, ударил его лбом в лицо. А когда он оказался слишком близко, обезумевший от боли, я впился зубами ему в горло, разрывая плоть и чувствуя на губах горячий, солёный вкус его жизни. Я отшвырнул дёргающееся тело и сплюнул кровь. Вот и дожили, Егорка. От стейков к человечине. Кулинарный даунгрейд. Пробовал местную кухню. Немного жестковато, но зато всё свежее. Моя дикая, звериная отвага была для них как пламя для мотыльков. Рабы, видя, как я принимаю на себя удары, которые убили бы любого другого, как я разрываю врагов голыми руками, сами теряли остатки страха. Они перестали быть просто толпой. Они стали стаей. Они заваливали надсмотрщиков и стражников давя числом, цепляясь за них, кусая, коля вилами и