революции. Единственное, что меня беспокоило, так это то что я не знал, как осуществить это пророчество. Мой взгляд встретился с её острым — уже горящим адским пламенем, полным вызова. — Сними меня с этого столба, старуха. И найди воды. У меня есть два дня, чтобы перестать быть куском мяса. Она замешкалась, взгляд блеснул, но она не стала спорить. Вместо этого бросила тихо, слегка наклонившись вперёд. — Два дня? А что, если твоя жрица уже сломана? Травы открывают разум и ломают душу. Ты бы её вернул, даже если она станет… другой? С голосами в голове, что шепчут о бездне? Я прохрипел, не отводя глаз. — Другой? Она фыркнула, сморщенное лицо исказилось в ухмылке, губы растянулись. Хесира не ответила, но её руки сделали незаметный жест, быстрый, как взмах клинка. Несколько рабов появились словно из ниоткуда, тени в ночи, их лица были бесстрастными, тела двигались с осторожностью загнанных зверей. Руки их потянулись к верёвкам, пальцы дрожали от страха. Вскоре я рухнул на песок, ноги не держали, тело свалилось, как мешок с костями, волна боли накатила, заставив заскрипеть зубами. Внутренняя решимость — хорошо, но немощь тела никуда не делась. Такой себе из меня мститель — больше похож на отбивную, чем на героя. Как преодолеть слабость? Но я знал, что даже если не встану, то всё равно буду освобождать Стеллу, даже если придётся ползти на брюхе.

Глава 12 Древо и Медведь

Глава 12 Древо и Медведь

Я неспешно шёл по лесу. И в этом была первая, самая главная неправильность. Я, Егор Клюквин, не хожу неспешно. Я либо ломлюсь к цели, как ледокол, либо сижу в своём гараже, примус починяю. А тут — шёл. Вокруг в величественном, почти соборном молчании стояли высокие и мрачные ели, их лапы, тяжёлые от времени, подпирали свинцовое, безразличное небо. Что там дальше, в тумане, который клубился, как кисель из молока, видно не было, но я нутром чуял — такие же древние хвойные колоссы. В этом странном лесу царила тишина. Не, не так. Я прекрасно слышал, как ветер гудит в кронах, как с высоты падают шишки или сухие веточки, но не было ни щебета птиц, ни стрекота кузнечиков. Даже звона вездесущих комаров и того не слыхать. Последнее, пожалуй, было единственным плюсом в этой мистической жопе. Комаров я ненавидел с какой-то иррациональной злобой. Зато приятно пахло хвоей, мхом и сырой землёй — запах, который должен был успокаивать, но вместо этого вызывал смутную тревогу. Сколько я уже иду? Ответа не было. Моя прошивка, кажется, слетела, оставив только базовые функции: дышать, идти, смотреть. Но почему-то казалось, что иду я давно. Мох под босыми ногами пружинил, как дорогой ортопедический матрас. И дело не в том, что я устал. Наоборот, было полное ощущение, что я могу идти так вечно. Сколько потребуется. Торопиться некуда. Мне было хорошо. Спокойно. И это было второй, ещё более жуткой неправильностью. Моя базовая настройка — лёгкое раздражение с оттенком вселенской усталости. А здесь — умиротворение. Будто мне вкололи лошадиную дозу транквилизатора. А куда я иду? Мне было плевать. Ответ на этот вопрос не интересовал меня совсем. Мне тут хорошо. Х-О-Р-О-Ш-О. Разве нельзя просто гулять по тихому туманному ельнику и никуда не стремиться? Можно. Вот я и гулял. Никуда не стремясь, потому что эта благодать давила на мозги, как водяной пресс. Неожиданно, обойдя очередную вековую ель, я вышел на опушку. Первая мысль — развернуться и пойти обратно, в уютный, предсказуемый мрак. Но то, что было на лесной поляне, заставило меня замереть. И тут было на что посмотреть. Во-первых, сама поляна — идеально круглая, словно её вырезали циркулем гигантского ландшафтного дизайнера, у которого с фантазией было туго. Во-вторых, посреди поляны высился холм, который так и подмывало назвать «курган». В-третьих, на этом холме-кургане рос могучий, величественный ясень. Листья его, которые я почему-то сразу окрестил «древом», были окрашены в чистое золото, что наводило на мысли об осени. И я впервые