ум уже просчитал все варианты и пришёл к этому единственному, последнему решению, принимая его с холодной обречённостью. Палец жреца в маске кобры коснулся её лба. Задержался. Из-под маски донеслось долгое, удовлетворённое шипение, похожее на звук, с которым раскалённая сталь погружается в воду, — шипение, полное предвкушения и древнего голода. — Она может подойти. Проверьте. Чиста ли она. Два стражника-нубийца, схватили Стеллу за руки с грубой силой, словно она была мешком с отбросами. Мускулы этих мордоворотов лоснились от пота даже в ночной прохладе. Стелла не сопротивлялась, лишь вздрогнула, тело её напряглось, как струна перед разрывом. Смысла в сопротивлении не было. Один из жрецов, в маске шакала, шагнул вперёд. Одним резким движением он сорвал с неё жалкие лоскуты ткани, служившие одеждой, обнажая её исхудавшее, покрытое ссадинами тело. Затем, с деловитостью мясника, осматривающего тушу, он по-хозяйски залез ей между ног, его ледяные пальцы грубо и бесцеремонно проверяли её, вторгаясь без тени эмоций. Стелла вскрикнула, тонко, как раненая птица, тело её начало вырываться в руках стражников, слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с пылью. Но всё было бесполезно. Это было не насилие страсти, а холодный, ритуальный осмотр скота перед убоем. — Она чиста, — прошипел жрец, отстраняясь с лёгким чмоканьем, как будто пробовал вино. — Хорошо, — ответил Жрец-Кобра, голос его был как шелест песка по гробнице. — Потому что она Отмечена Печатью Иного Времени. Её кровь отопрёт Врата для Ночного Змея. Два нубийских стража, огромные, как самцы горрилл, схватили Стеллу. Она уже не кричала. Не боролась. Тело её обвисло в их руках, как тряпка, плечи поникли в полной покорности. Но взгляд её нашёл меня в темноте, через проём барака. Он бросил на меня последний, пронизывающий взор, полный бездонного ужаса, мольбы… и прощания. Она открыла рот, но вместо крика о помощи, её голос, полный нечеловеческого отчаяния и знания, резанул ночь по-русски, эхом отдаваясь в моих ушах: — ЕГОР! Не бунтуй против них! Просто уходи один! Уходи к морю! В этот момент внутри меня что-то порвалось. Вся моя депрессия, апатия, выстраданное принятие этой реальности — всё это было сметено одной первобытной волной ярости, горячей, как лава, вырвавшейся из недр. Пустая оболочка, которой я стал, треснула, и из неё вырвался зверь, дикий и неукротимый. Мысли хлестнули, как плеть: «Почему всё так? Почему она? Почему не сопротивляется? Это несправедливо! Несправедливо!!!». Но в этот момент мне было уже