Только сначала надо перекусить. Не смотря на ужас, я не испытывал тошноты. А вот поесть… это да. У людей, проработавших много лет рядом с мертвыми, атрофируется вот эта трясучка.
Я вывернул на трассу и, глянув на часы, задумался. А какой сегодня день. И в следующее мгновение хлопнул себя ладонью по лбу.
— Что такое⁈ — воскликнула Лидия, явно испугавшись.
— Твою мать. Рихтерович с меня шкуру спустит.
* * *
Резкий хлопок ладони по лбу заставил Лидию вздрогнуть так, словно рядом ударила молния. Сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось в ребра частым, тревожным стуком. Она инстинктивно вжалась в мягкую кожу сиденья, ее взгляд метнулся к Громову. Что еще? Какая еще катастрофа свалилась на их головы? Погоня? Новая засада?
— Твою мать. Рихтерович с меня шкуру спустит.
Слова, брошенные им вполголоса, прозвучали почти комично после пережитого ужаса. Лидия выдохнула. Всего лишь пропущенная тренировка. В ее сознании тут же выстроилась логическая цепочка: среда, вечер, кровавая бойня в Приморске, а значит — пропущенное занятие по фехтованию у строгого, педантичного потомка немцев, который не терпел опозданий. Она почти физически ощутила облегчение, которое волной прошло по напряженному телу.
— Ничего он тебе не сделает, — сказала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал спокойно, почти убаюкивающе. — Просто объяснишь ситуацию. Он поймет. Феликс Рихтерович хоть и строг, но тоже живой человек. Не думаю, что он станет наказывать тебя за то, что ты исполнял свой прямой долг.
Громов ничего не ответил, лишь устало потер виски. Алиса на заднем сиденье тоже расслабилась.
Лидия отвернулась к окну, но видела не проплывающие мимо размытые огни города. Перед ее глазами стояла другая картина. Та, которую она отчаянно пыталась вытеснить из памяти, но которая въелась в нее как кровь в старые доски пола.
Она вспомнила, как они вошли в тот кабак. Первое, что она осознала — запах. Густой, тошнотворно-сладкий, медный. Она знала этот запах по прозекторской, но там он был смешан с формалином, он был частью работы. Здесь же он был живым. Он висел в воздухе, лип, проникал в легкие, оседал на языке.
Потом она увидела тела.
Они были повсюду, как гротескные скульптуры, застывшие в момент падения. Один, перегнувшись через стол, словно замер в пьяном сне. Другой у порога, с раскинутыми руками и лицом, обращенным к потолку, на котором плясали синие отблески полицейских мигалок. Его восковое, спокойное лицо и эта жуткая, почти симметричная россыпь темных отверстий на груди.
Желчь подступила к горлу. Она почувствовала привычный спазм в желудке, тот самый, что преследовал ее в первые дни. Лидия уже приготовилась отвернуться, прижать руку ко рту, сдержать унизительный рвотный позыв.