Дорога до центра была уже знакомой, но каждое утро — немного новая. Местные школьники, как всегда, шли гурьбой и жевали манго. У заведения с жареными пирожками спорили два дедули — один в кепке с логотипом «Buick», другой с портфелем, явно видавшим не один раз партийные собрания.

Центр встретил привычно: дежурный у проходной, уже под навесом, в нос забрался запах топлива — видно по холодку приходил бензовоз и раскалённого бетона, плюс гудение трансформаторов. В медпункте — тишина и никого, даже медсестры, которая вела обычно журнал дежурства.

Только я хотел громыхнуть начальственным басом, как за спиной слегка хлопнула дверь. Вошла медсестра, увидела меня и оживилась:

— Señor Borisenok! — это так она обычно шутила, хотя сам была коренной русачкой. — Пациентов пока нет. Но один сержант обещал явиться с мозолью. Он её холит и лелеет с понедельника.

— Скажи ему: если мозоль будет продолжать сопротивление, я её депортирую. Лично.

Зашёл в кабинет. Бормашина, моя старая подруга, ждала на своём месте. Снял кожух, включил тестовый режим. Завыла она на полную мощность, потом заглохла. Всё как надо. Проверил щётки, смазал ротор, продувал каждый узел, проверил втулки и баланс.

— «Друг», запиши: профилактика пройдена, рабочий ресурс до следующего обслуживания — 180 часов. Предлагаю добавить таймер с напоминанием. И да, закажи местным — три наконечника, если получится, не кубинских, а хотя бы из Чехословакии.

— Записано. Запрос оформлен. Один чехословацкий наконечник имеется в системе снабжения при посольстве.

— Тогда бронь.

Бормашина вздохнула, будто с облегчением. Я вытер руки и наконец позволил себе сесть за стол — заодно проверив, как себя чувствует внешний радиоканал. Датчики работали стабильно. А зонд, что дежурил у Гуантанамо, уже начал подавать первые пакеты.

Нормальный день. И даже зубы никому пока не сверлим.

Так не спеша прошло время до вечера. Приехав к себе, сходил в душ и сходил на касу к генералу с кратким докладом о проделанной работе. Выслушав мой доклад он кивнул и пошёл прочь по тропинке. А я остался сидеть под манговым деревом, чувствуя, как вечер наконец остыл, и в воздухе повеяло свежестью — как будто сад сам благодарил за то, что тут говорят по делу и по душам.

После разговора с генералом, я вернулся в касу и устроился на террасе. Вечер на открытом воздухе получился тёплым, с терпким запахом манго, перемешанным с ароматом свежей заварки. Я налил себе кружку кофе, устроился в плетёном кресле, вытянул ноги и включил на магнитофоне старую кассету с джазом. Кажется, это был Глен Миллер, хотя «Друг» тут же шепнул мне на подкорку: