— Ого, — сказала Голос.
— Голос! — тихо прошипел я, — У тебя совесть есть?
— Неа, — безмятежно ответили мне.
Рубашка упала на пол, и я внезапно почувствовал, что предел, о котором я упоминал выше — не предел вовсе. Вот сейчас — предел. Мне уже пофиг, наблюдает ли за нами Голос — да пусть хоть попкорн ест! — есть только я и моя скоморошка, такая прекрасная, такая желанная, такая…
Приближающаяся ко мне.
— Аглашенька…
— Викешенька…
Дверь раскрылась.
— Ой, — сказала заглянувшая внутрь Дита. И покраснела.
— Ой, — сказала Аглашка. И тоже покраснела. Да, еще больше.
— Ой, — сказал я и прикрылся веником.
— Ой, — сказала Голос, судя по всему, просто так.
На мгновенье у меня появилось малодушное сожаление о том, что мы спасли Диту. Сидела б дальше в подвале у Морозовых, зато НЕ МЕШАЛА БЫ!
— Викеша, там… К тебе приехали…
— Блина им горелого… — пробормотал я.
Кого там еще принесло в такой неудачный момент⁈ Эх… Хочешь, не хочешь — а идти надо. Я встал и пошел к двери.
А потом веник упал.
* * *
У сенях терема меня ожидал человек, при виде которого у меня екнуло сердце.
Невысокий, даже пониже меня ростом, при этом в плечах широк — два меня получится. Лет сорока с небольшим, с короткой темной бородой, местами побитой сединой. Одет в дорожный кафтан, крапивно-зеленого цвета, с волчьим мехом.
Внимательные и строгие глаза цвета стали и зимнего неба осмотрели меня.
— Ну, будь здоров, боярин Викентий, — произнес гость с непонятной интонацией.
Я вздохнул:
— Будь здоров… отец.
Глава 28
Понятное дело, это был не настоящий отец Викентия, боярин Георгий Осетровский. Тот погиб двадцать лет назад, защищая свой род, и похоронен глубоко под собором. И не мой отец, тот, что остался в двадцать первом веке — неоткуда ему тут взяться. Хотя, если честно, его появлению я бы удивился меньше, чем прибытию боярина Георгия. Такой уж у меня папа, от него чего угодно можно ожидать…
Нет, передо мной стоял и смотрел, чуть прищурившись, на своего приемного сына тот, кого Викентий всю свою жизнь считал родным отцом.
Псковский губной староста, Тимофей Степанов, прозванием Лыкас.
Я медленно шагнул к нему навстречу… Он, так же медленно, двинулся вперед, ко мне… Мои люди, отошедшие к стене, замерев, наблюдали за этим сближением, очевидно, не очень понимая, что происходит и как реагировать. Хотя Нафаня, как я заметил краем глаза, подобрался, как тигр перед броском.
Еще один шаг…
— Сын!
— Отец!
Мы крепко обнялись. Да, я никогда не видел викентьевого отца до сих пор — я осознал себя уже на Москве — но, то ли чувства прежнего Викентия еще жили внутри меня, то ли что-то еще — не знаю, однако я чувствовал себя так, как будто это и вправду мой родной отец. Такое, знаете ли, чувство… защищенности, что ли. Мол, что бы ни случилось — придет папа и поможет. И вот папа пришел.