— Это диагноз?

— Практически.

— Тогда поздно лечить.

Я посмотрела на него. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени. Последние недели были тяжёлыми для всей команды, а для него особенно. Но впервые за всё время знакомства эта усталость не выглядела как броня. Она выглядела просто как усталость. Человеческая. Живая. И от этой мысли внутри неожиданно стало тепло. Потому что раньше я видела в нём в основном функции.

Муж. Потом бывший муж. Потом виновник. Потом руководитель проекта. Потом человек, который пытается всё исправить. А сейчас всё чаще видела просто Павла. Со всеми достоинствами. Со всеми ошибками. Со всеми страхами. И это, наверное, было самым опасным изменением из всех. Потому что именно так люди начинают снова привязываться друг к другу. Не через красивые слова. Не через громкие жесты. А через способность видеть человека целиком. Со всем, что в нём есть. Я отвернулась к будущей росписи. Потому что эта мысль оказалась слишком большой. Слишком важной. И именно поэтому в следующую секунду едва не пропустила то, что сказал Павел. Очень тихо. Почти себе под нос.

— Кажется, я снова начинаю надеяться.

Я замерла.

А когда повернулась, он уже смотрел куда-то в сторону, словно не был уверен, что вообще хотел произносить это вслух.

И почему-то именно эта случайная честность оказалась опаснее любого признания в любви. Он сказал это негромко, почти рассеянно, словно мысль сорвалась с языка раньше, чем он успел её удержать.

Несколько секунд мы стояли молча. За окнами медленно гас июньский вечер, по бетонному полу тянулись длинные тени, а будущий павильон вдруг показался удивительно живым, несмотря на голые стены и строительную пыль.

— Это опасно, — сказала я наконец.

Павел усмехнулся.

— Надеяться?

— Да.

— Знаю.

— И всё равно надеешься.

— Да.

Я посмотрела на него и неожиданно поняла, что больше не хочу спорить. Не потому что согласна со всем. Не потому что всё простила. Просто потому, что впервые за долгое время его надежда перестала казаться мне чем-то чужим.

Мы ушли с объекта вместе уже в сумерках. До машины шли медленно, разговаривая о каких-то мелочах, которые через неделю никто из нас не вспомнил бы: о сроках монтажа, о том, что Дима опять поймал самый удачный свет раньше всех остальных, о Марине и Мише, которые с удивительным упорством двигались навстречу друг другу со скоростью тектонических плит.

Ничего важного. И одновременно важнее многих серьёзных разговоров. Потому что жизнь редко состоит из признаний. В основном она состоит именно из таких вечеров.

Дома я долго сидела в мастерской. Работать не хотелось. Читать тоже. Я просто смотрела на рисунок, оставшийся на мольберте.