Она говорит мягко, но настойчиво.

— Я не вернула его в свою жизнь. Не сделала вид, что всё хорошо. Не решила, что он был прав.

Её голос становится серьёзнее.

— Я просто перестала носить его выбор внутри себя.

Я долго думаю над этой фразой. Настолько долго, что мама сама продолжает:

— Люди часто путают прощение с оправданием.

— Да.

— А это разные вещи.

Я вспоминаю Павла. Светлану. Себя. И понимаю, что последние месяцы постоянно вращаюсь вокруг этой разницы.

— Ты не обязана прощать, — будто прочитав мои мысли, говорит мама. — Никто не обязан.

— А если просто не смогу?

— Тогда не сможешь.

В её голосе нет ни давления, ни ожидания правильного ответа.

— Но если однажды захочешь отпустить злость, делай это ради себя. Не ради человека, который её причинил.

Я опускаю голову. Смотрю на карандаш, лежащий рядом с блокнотом. На недорисованного лисёнка. На свет лампы.

— Я пока не готова.

— Тогда и не надо.

Мама отвечает так спокойно, словно речь идёт о выборе чая в магазине.

— Некоторые вещи нельзя делать раньше времени.

Мы немного молчим. Потом я неожиданно говорю:

— Он три года смотрел мои работы.

На этот раз тишина длится дольше. Намного дольше.

— Все?

— Говорит, всё, что находил.

Мама тихо выдыхает.

— Это много.

— Да.

— Очень много.

Я вспоминаю книги. Иллюстрации. Выставки. Публикации. Все те вещи, которые казались существующими отдельно от него. Оказывается, не отдельно.

— Катя.

— Что?

— Я много чего в жизни видела. Но если человек три года подряд интересуется чужой жизнью, это обычно не про чувство долга.

Она ненадолго замолкает.

— Не про вину.

Ещё одна пауза.

— И не про привычку.

Я молчу.

— Больше я ничего говорить не буду.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что всё-таки сказала.

Мама тихо смеётся.

— Я же твоя мать. Иногда мне положено говорить неудобные вещи.

Я улыбаюсь.

— Иногда?

— Хорошо. Часто.

Мы обе смеёмся. Совсем немного. Потом мама снова становится серьёзной.

— Вопрос ведь не в том, что было эти три года.

— А в чём?

— В том, что будет дальше.

Я закрываю глаза.

— Я не знаю, что будет дальше.

— И хорошо.

— Почему?

— Потому что самые важные вещи обычно выясняются уже по дороге.

Я невольно вспоминаю слова Веры про то, что не нужно торопиться. Слова Павла про возможность. Слова самой себя про то, что я пока только смотрю.

— Ты бы с Верой поладила.

Мама усмехается.

— Судя по рассказам, мы бы точно нашли о чём поспорить.

— Это больше похоже на правду.

Мы разговариваем ещё несколько минут. О планах на весну. О том, что я давно не приезжала. Потом мама неожиданно говорит:

— Приезжай в марте.

— Приеду.

— Обещаешь?

— Да.

— Хорошо.

Мы прощаемся.