Настя и сама уже была готова прыгнуть следом за каким-то горным козлоногим, пусть она сломает шею и захлебнется в грязи, все лучше, чем этот жар, который заставлял трещать волосы. Вокруг валились деревья, вспыхивали, как спички, или едва заметно тлели.

Настя, задыхаясь от жара, попыталась топором отрубить еще не тронутый огнем кусок ствола. Если держаться за сучья и на нем плыть, то у нее есть шанс… Настя не понимала, кого она обманывает. Зачем она вообще продолжает бороться, когда кому угодно, даже ей самой понятно, что ей не пережить вулкан. Лава подступала все ближе, деревья буквально взрывались от прикосновения с ней, рев и крики словно человеческих младенцев, но принадлежащие диким животным, раздавались вокруг, оглушая Настю.

Она плакала, чувствуя, как вскипают на щеках слезы. Она боялась, что Марк ее зарубит? Наивная! Да разве же это страшная смерть?

У нее сейчас ссыхалась и трещала кожа. Она давно отстегнула и выкинула ставший ненужным рюкзак – в него ударило совсем небольшим обломком оплавленной скалы, но и этого хватило, чтобы ткань загорелась и оплавилась.

Но просто остановиться перед лицом стихии Настя не могла. Теперь она знала – это никакая не смелость, дело вообще не в отваге. Просто кто-то от страха замирает, а кто-то начинает только сильнее трепыхаться. Вот она, Настя, из вторых.

Не в силах решиться броситься с головой в сель, она усаживала на упавшие деревья легко дающихся ей в руке перепуганных грызунов и сталкивала стволы в бурные волны. Вдруг выживут? Тут так точно нет.

Ее руки словно из последних сил запоминали то, что не больно, – прикосновение к горячей шерсти, мягким, но едва не воспламеняющимся перышкам, грубой горячей древесине.

Все остальное приносило боль.

Прикосновение раскаленного воздуха раздирало напрочь убитые вдыхаемым пеплом легкие, этот же пепел касался кожи и волос. Настя уже чувствовала мерзкий запах паленых волос, но еще надеялась на что-то. Все чаще закрывала глаза, которые от жара ощущались так, будто вот-вот вскипят.

Она больше не говорила вслух, не кричала от ужаса, как предыдущие полчаса. Она берегла силы. Мысль «когда же меня спасут» давно сменилась мыслью «когда же я наконец умру». Но и эта мысль никак не находила ответа.

Несмотря на все попытки плотно сжать губы и беречь влагу, Настя то и дело приоткрывала рот и тяжело дышала пеплом и гарью. Давно было пора лечь и умереть, но она ходила и ходила, старательно избегая тянущихся ручейков лавы, сама себе напоминая ходячего мертвеца. Одежда на ней тлела, кожа лопалась и на мгновение резкую боль сменяло короткое облегчение от сукровицы, заливающей рану, но та вскоре подсыхала и раздирала кожу.