Одно из мнений «замечательное по своей оригинальности» заключается в том, что так как дело петрашевцев получило конфирмацию Е. И. В., то все осуждённые по нему, поставлены вне закона, и ни один закон Отечества не может быть к ним применён.

Общие же положительные отечественные законы применимы к лицам, лишённых прав состояния за воровство, грабёж, мошенничество, конокрадство, а не к лицам, осуждённым по обвинениям против первых двух пунктов.

Первый пункт — это злоумышление против государя и членов императорского дома и поношение их «злыми и вредительными словами». А второй: измена государю и государству.

— Никса, а не знаешь, откуда терминология пошла про первые два пункта? — поинтересовался Саша. — Тебе Кавелин не рассказывал?

— Рассказывал. Это из указов Петра Великого. Лично императору можно было доносить только о преступлениях против его жизни, здоровья или чести, о бунте или измене и о казнокрадстве.

— То есть казнокрады тоже считались государственными преступниками?

— Да, но Петр Алексеевич не справлялся с потоком жалоб на «похитителей казны», и их запретили подавать ему напрямую.

— И остались только первые два пункта?

— Да. Лично государю можно было доносить только по первым двум пунктам. А потом был указ Анны Иоановны, в котором важнейшими государственными преступлениями считались только преступления «по первым двум пунктам». А преступления против «казённого интереса» перестали считаться таковыми.

— Да! Недолго музыка играла, — заметил Саша. — Ну, конечно! Гадость против папа́ или нас с тобой сказать — это куда хуже, чем украсть пару миллиончиков. Не то слово!

— Кавелину эта классификация тоже не вполне нравилась.

— Если бы не был сторонником общины — цены бы ему не было!

И Саша продолжил увлекательное чтение.

«Не знаю, каким эпитетом обозначить ту их симпатичную филантропию, — писал Петрашевский, — которая, признавая благодатную силу законов для тех лиц, которые были бы признаны преступниками во всех обществах человеческих, заставляет их отвергать благодетельное значение коренных законов в отношении к тем, коих преступления заключались в мысли, мнениях, или в форме их выражения, что при других условиях общественного развития или в другом государстве не могло бы быть отнесено не только к разряду преступлений, но даже ни к какому виду проступков полицейских».

Саша усмехнулся и поставил на полях «ППКС».

— Он и публицист неплохой, сократить только немного.

Никса заглянул в текст.

— А, понятно.

«Может ли быть, ещё говорят они, — писал Петрашевский, — чтоб на дело ваше стал кто-либо обращать внимание, особенно г. Председатель прав. Сената, время выбрано самое неудобное».