Делать тут было решительно нечего. Алексей закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Звуков он почти не слышал — должно быть из-за тугой повязки на голове, прикрывавшей и уши. Лишь изредка до него доносились щелкающие металлические звуки грузового лифта из коридора, да единичные отфыркивания припозднившихся автомобилей с улицы. Остро пахло хлоркой и какими-то лекарствами — видимо, соседей Алексея постоянно натирали чем-то вонючим. Причем, запах этот был настолько острым, что у Алексея начало свербеть в носу и заслезились глаза.

«Зафиксировавшись» на этом запахе, Пекарев уже не мог думать ни о чем другом. Как вообще могли допустить в общественном месте такую вонь? Нет, все мы люди, все человеки, а это больница как-никак — здесь действительно могут витать разные запахи, от дерьма, простите, до розового цвета, но чтобы воняло вот ТАК — это был уже перебор. И вообще, продолжал размышлять Алексей, что он делает в этой палате? Разве этим остолопам (в смысле, эскулапам ) не объяснили, кто он такой? Неужели было трудно догадаться, что такой пациент, должен как минимум ВИП палату занимать? Один, и без пахучих соседей.

Меж тем, вонь продолжала усиливаться, не давая Алексею покоя. Если поначалу она просто доставляла дискомфорт, то сейчас Пекарев уже всерьез начал опасаться за свое здоровье. Нет, это не мази и не лекарства, размышлял он, прикидывая, сможет ли подняться с постели, это явно какая-то утечка. Палату наполнял какой-то газ или дым (идентифицировать запах было трудно ) — нечто среднее между едким аммиаком, как в общественных туалетах, и жженой селитрой.

Алексей помнил запах жжёной селитры с детства — старшие мальчишки в детдоме ее «варили» (чуть ли не в промышленных масштабах ), а затем пропитывали ею газеты, давали высохнуть и жгли везде, где ни попадя. Особо смышленые делали из селитровой газеты скрутки, запечатывали их в плотный корпус из простой бумаги и скотча, а затем поджигали с одного конца. Выходило что-то наподобие фальшфейера или маленькой ракетницы.

Надышавшись едким запахом, Пекарев то и дело проваливался в свои детские воспоминания — настолько явные ассоциации вызывал у него этот смрад в палате. Взяв всю свою волю в кулак, он постарался вывалиться из этого пограничного состояния обратно в реальность. Задышал ртом. Стало немного легче. Сознание вновь вернулось к нему.

— Эй, — осторожно попробовал он на прочность свои голосовые связки, — тут есть кто живой?

Получилось не очень. Голос предательски соскальзывал в еле вразумительное шипение. Ответа ожидаемо не последовало. Он в палате с двумя паралитиками, а на этаже, если и есть кто из медиков, то вряд ли им улыбается подрываться по каждому крику или зову. С другой стороны, они не могли не замечать этой вони. Даже если опустить этот пресловутый человеческий фактор, в больницах должны быть датчики задымления. Они-то какого хрена молчат? Мы ж сейчас сгорим тут все, нахрен!