От него требовали больше и больше, но он и так уже рассказал все, что знал, и в последнее время придумывал, напрягал фантазию и воображал, что и как могло бы произойти в дальнейшем, исходя из имеющихся предпосылок.

И, судя по тому, что Берия перестал к нему захаживать, хотя прежде делал это регулярно, Генриху уже не верили. Но пока не обвиняли в фальсификации, и на том спасибо.

Возможности свободно перемещаться вне апартаментов у него не было, бежать он не мог. Оставалось ждать, пока кто-то там наверху окончательно не решит его участь, и надеяться, что этот день никогда не наступит.

Глаз давно уже перестал болеть, и черная повязка закрывала страшную рану, нанесенную русским танкистом. Прочие ранения тоже зажили, и чувствовал себя Генрих хорошо. Куда лучше, чем в Берлине будущего. Был он крепок телом, но вот дух его терзали смутные сомнения.

Что сделает с ним русский правитель? Оставит ли в живых? Вряд ли, незачем. Его уже выжали досуха, как старую тряпку. Теперь осталось только выкинуть ее на помойку. Нужность в нем, как в потенциальном заложнике, отсутствовала. Его не стали бы менять ни на одного советского пленного даже самого высокого ранга, просто потому, что побоялись бы, что он выдаст свои секреты иной стороне. Да, в них уже не было той надобности, прогнозы перестали сбываться, но все же знание будущего само по себе было опасным. Даже на малых фактах можно было строить долгосрочные планы. Ни за что и ни под каким предлогом он не увидит свободы.

Что было делать? Может, плюнуть на все и повеситься? Так, по крайней мере, он сам бы решил собственный вопрос, своей волей, своими руками.

Но Генрих был слишком труслив для того, чтобы привести этот план в исполнение, хотя частенько о нем задумывался, ловя мрачные взгляды своих охранников-волкодавов. Они ненавидели его всей душой, он прекрасно это чувствовал, и никакие его заслуги перед правительством страны не изменили бы отношение людей к тому, кто лично убивал и женщин, и детей. Они глядели на него, как на вонючего клопа, которого нужно раздавить. Но по какой-то причине ему дали несколько дополнительных месяцев жизни, и он ненавидел всех вокруг, но жил, жил, жил…

Однажды к нему пришли. Этого человека Генрих прежде не видел. Высокий, широкоплечий, с цепким взглядом умных глаз. Чертовски опасный. На его фоне даже матерые охранники казались несмышленными подростками.

— Моя фамилия Судоплатов, — представился гость, — хотел лично познакомиться с вами, господин фон Метерлинк.

Судоплатов был в форме без погон, но Генрих понял, что перед ним важный человек. Возможно тот, кто окончательно решит его судьбу.