Владимир не считал себя знатоком театрального закулисья, но предполагал, что актриса должна иметь много нарядов — ярких, вызывающих, модных.
Мире он, безусловно, ничего не сказал. И подумал, что двоим в его квартире будет тесно. А если снять другую, просторнее, это лишь убедит всех, что Мира стала его содержанкой. Не тащить же ее к алтарю силой! Упираться эта упрямица будет до последнего.
Попросить у матушки ключи от дачи в Малаховке? Со следователем можно договориться, поселок недалеко от города. Там дом просторный, и воспоминания…
На обратном пути Мира попросила остановить ведомобиль у театра. Владимир хотел пойти с ней, но она запретила. А он послушался. И, заодно, решил проверить, не попытается ли Мира сбежать. Потерять ее он не боялся, метку поставил. Дара у Миры нет, она ее не то что снять, даже почувствовать не сможет.
Мира вернулась быстро. Губы плотно сжаты, спина прямая, голова поднята, а пальцы сжаты в кулаки.
— Наплюй, — произнес Владимир, выруливая на дорогу.
Сегодня он сам вел ведомобиль.
— Легко сказать, — выдохнула Мира.
— Или тебе нравилась… эта работа? Жалеешь?
— А если да? — с вызовом спросила она.
— Если да, так и скажи, — спокойно ответил он. — Если хочешь играть, я построю тебе театр. И все главные роли — твои. Или вот, слышала, может? Солнцерисунки в движении. Хочешь играть… в синематографе?
Слово иностранное, так как придумали сие за границей, но Владимир считал, что этот вид искусства ждет блестящее будущее. И прикидывал, не стоит ли поучаствовать в продвижении изобретения в России.
Мира смотрела на него, приоткрыв рот.
— У меня рога выросли? — поинтересовался Владимир. — Или ослиные уши?
— Нет. Ты… — Она отвернулась. — Мне никогда не нравился театр. И, если спросишь, почему…
— Ты не обязана объяснять, — поспешно вставил он. — Но я охотно тебя выслушаю, если ты этого хочешь.
— Не хочу, — пробурчала Мира. Помолчала и добавила: — Не теперь.
— А чего хочешь? Чем хотела бы заняться?
Владимир был уверен, что Мира отшутится или промолчит, но она тихо ответила:
— Рисовать.
Точно. Как он мог забыть? Любаша всегда любила рисовать. Ей даже удалось кое-чему научиться, в пансионе, втайне от отца. Он, как узнал, запретил дочери заниматься живописью. Владимир даже вспомнил, как обещал Любаше, что оплатит обучение в академии искусств, когда они поженятся.
— Значит, будешь рисовать, — сказал он. — Я не отказываюсь от обещания. Если не академия, то учителей найму. Мастерскую оборудую. Будешь картины писать, как когда-то мечтала.
— Ты и об этом не забыл…
Владимир собирался сказать, что он ничего не забыл, но благоразумно промолчал. Во-первых, это не так. Что-то, наверняка, стерлось из памяти. А, во-вторых, это выглядело бы бахвальством.