Дом был тих. За окнами сгустилась плотная ночная темнота. Я зябко подёрнула плечами и поморщилась от стреляющей боли в боку.
— Я их выгнал, — безразлично сказал Уэмо. — Чтоб не болтали под руку. Чай будешь, инквизиторша? Только дряни твоей серябряной, уж извини, не держу!
— Что именно вы со мной сделали?
— Позвал, — буркнул Уэмо. — Ты молодая, время ещё не пришло. Не так и сложно. Не бубни.
— А… кровь?
— Это курицы.
— Вы убили курицу?
— И на бульон пустил! — буркнул он. — Дурой не будь, ритуалы на смерти запрещает здравый смысл, а не Орден. Я взял-то всего ничего, бегает уже где-то твоя курица.
Строго говоря, курицы умели бегать и вовсе без головы. Но напоминать об этом Уэмо я не стала: он и так выглядел ужасно недовольным.
— А знаешь что? Нудная ты больно, обойдёшься без моего чая. Вещи свои с веранды забери и проваливай.
— Спасибо, — повторила я. — Я благодарна.
Уэмо только что не плюнул мне вслед.
Я хотела бы заглянуть в эфир, чтобы убедиться, что не увижу здесь следов дурного ритуала, а в себе — тенигостя . Но, кажется, касаться сейчас эфира было бы действительно не очень умным поступком.
Мои свитер и пальто валялись на веранде на табурете. За ними пришлось наклониться — это далось мне нелегко, и потом я ещё долго стояла, тяжело дыша и смаргивая мух в глазах. Через двор я ковыляла, прижимая руки к груди и морщась.
За забором пыхтела дымом красная машина. Сам Дима стоял, облокотившись на капот и сложив руки на груди, а при виде меня безапелляционно распахнул широкую заднюю дверь.
— Залезай.
Я обняла себя руками и кивнула. Ему пришлось помочь мне забраться в машину: ступени оказались слишком крутыми. Сиденье здесь было только одно, бо льшую часть пространства занимала застеленная клеёнкой каталка, но от чести её занять я категорически отказалась — не так уж мне и плохо. Дима самолично застегнул на мне ремень и подёргал его для верности, велел поменьше двигаться, прикрутил стекло в окне.
Я смотрела безучастно. В голове было пусто и гулко, пахло спиртом. Заурчал громче двигатель, погас свет в салоне, Дима включил фары и поправил зеркало. Машина тронулась, а я вдруг вздрогнула, вглядываясь в кусты.
Там виднелось что-то белое, и я не без удивления опознала в светлом пятне курицу. Она была жива и с головой; на шее виднелся окровавленный бинт.
А глаза были совершенно стеклянные, слепые.
🜛🜛🜛
— А… куда мы едем?
Мы как раз миновали поворот на Солёную. В ночной темноте, разбиваемой только фарами и редкими фонарями на чужих верандах, я сама легко могла бы пройти мимо. Но то я, а Дима не был в этих местах случайным гостем.