А может быть, мастер просто был духовным человеком. Иногда чистая безделица бывает наполнена добром: платок, расшитый моей прабабушкой и ныне вывешенный в рамке в семейном ресторане, приносил удачу в делах — хотя воцерковленность прабабушки ограничивалась редкими посещениями служб и тремя главными праздниками.
Так или иначе, заяц был хорош. И я могла запомнить его сияние в эфире, чтобы не ходить до зайца пешком и просто поворачивать вовремя.
Я коротко погладила зайца по ушам, а потом вышла обратно на дорогу. Осень стояла сухая, солнечная, но притом холодная — редкое сочетание, какого я почти не встречала в Вежске. Земля вдоль дороги хрустела сухой травой и мёртвыми листьями, а не расползалась грязюкой. В тени она была будто бы присыпана солью: наверное, ночной холод оставил изморозь вместо тонкого трескучего ледка.
Крайняя улица не зря именовалась Крайней. По пути к церкви Дима охотно рассказал, что она тянется и тянется дальше, разбрасывая в стороны короткие улицы-тупики вроде нашей Солёной — получалось что-то вроде разлапистой ветки, уходящей всё дальше от водных павильонов. Когда-то это был посёлок в посёлке, чуть ниже по улице всё ещё стоял мрачный двухэтажный барак, выстроенный для рабочих. Сейчас Крайнюю больше всего отличало от остального Дивноводного количество домов, годящихся для жизни зимой.
Вот и заяц стоял перед высоким деревянным забором, украшенным резьбой с плохо различимыми звериными силуэтами, а за забором среди деревьев виднелся добротный белёный дом под свежей черепицей. Через канаву к воротам был перекинут узкий мостик, едва ли на одного человека, хотя ворота могли бы пропустить и машину. Хозяева дома напротив вместо того, чтобы сооружать мост, пустили канаву в огромную металлическую трубу. Забор у них был обшит железными листами, за которые отчаянно цеплялись соломенно-жёлтые по ноябрю заросли дикого огурца.
Чуть дальше по улице виднелась колонка.
Это не мрачное место, нет. Скорее тихое, сонное. Спокойное. Я поверила бы в эту тишину, если бы не слышала в ночи рык.
Я нахмурилась, поправила на запястьях браслеты, нащупала в кармане флакон с ляписом — но сейчас никакого рыка не было. Вообще не было никаких звуков, кроме ветра, далёкой воды и хлопка калитки.
Я обернулась.
— Чего смотришь, — мрачно буркнул мужчина. — Заняться нечем?
Он так и стоял в дверях, не выходя наружу. Хозяину дома с зайцем было, наверное, под пятьдесят, и это были тяжёлые пятьдесят лет: смуглое лицо изрезало морщинами, в кустистых бровях виднелась седина, а вот пышная шапка волос на голове оставалась смоляно-чёрной. У него были непривычные, резкие черты. Про фигуру же нельзя было сказать ничего, кроме того, что мужчина был среднего роста: ниже шеи болтался цветастый пушистый плед, скрывающий все подробности.