— Ну, я спорить с ним не стал.
— Вот дурак, — Марфа Валерьевна с чувством осенила себя знамением. — Ну дурак этот Лыткин! Может, его к нам и отправили, чтобы голову пролечил? Целебные воды! Чистый воздух! В городе-то такого не найти! Нет, я очень его, конечно, не люблю. Терпеть не могу. Но ежели сюда ещё раз придёт, я его в ванну запихаю и в дымы кедровые, авось и полегчает человеку…
Анна Петровна недовольно покачала головой, а я прикрыла глаза и скользнула сознанием в эфир — всё равно что нырнула в озёрную воду.
Богатое убранство павильона подёрнулось дымкой, размылось, стало дрожащими мыльными пузырями. Сотни едва видимых ниток-следов; отпечатки ладоней на натёртом носу бронзового тигра; россыпь теней, складывающихся в фигуры и знаки. Анна Петровна — согбенная фигура, почти погасшая внутри; Марфа Валерьевна — болезненно искрящийся комок чувств.
Дима светился привычным ровным сиянием, обычным для порядочного, не совершавшего больших грехов человека. Живого, конечно же — я видела в эфире много мёртвых тел, занятыхгостями , и умела отличать их от людей. Даже если теперь моя сила иссякала, уж в этом-то вопросе ей можно было верить.
— А вот и ключи! Держите, держите. Большую дверь я вам открою, капризный замок там, а дальше из коридора… вот этот от средней двери… и вот от зала, держите, держите, пожалуйста. Вам же не мешать, наверное, лучше?
На самом деле, мне никогда не мешали свидетели. Но Дима уже взял ключи, а Марфа Валерьевна определённо не хотела идти — должно быть, суеверно опасалась наблюдать мою силу.
Замок в высоких дверях правого крыла действительно был капризный и скрипучий, даже умелым рукам поддался не с первого раза. Пахнуло чем-то холодным и затхлым, потом принесло сильный запах соли. Дима, перебирая ключи, двинулся вперёд, а я придержала нашу провожатую за локоток.
— Марфа Валерьевна, — я заглянула ей в глаза, и она замерла, как загипнотизированная. — Проверьте сердце. Съездите в больницу в Ёрш, хорошо?
— Да что вы, Наталья Алексеевна! Да я же здоровее самых здоровых!
— Съездить нужно, — строго сказала я. — Вам ясно?
И она сдулась, сгорбилась, как-то разом став серее и меньше.
— Конечно, Наталья Алексеевна. Яснее ясного. Проверить… как вы скажете…
Она многократно нарисовала перед собой знак, все разы криво. Я ответила одним коротким жестом — и поторопилась за Димой.
🜛🜛🜛
В коридоре всё было расписано рыбами. Круглые мозаики из мелких камешков, барельефы, даже вокруг люстр на потолке вились одна рыба за другой. Они были то некрашеные белые, то всяких разных цветов: и синие, и красные, и жёлтые; рыбы блестели чешуёй и стеклянными глазами.