— Был где-то… — почесал в затылке старик и вытащил из-за печки «швайку» — длинный и узкий клинок, предназначенный для забоя свиней. — Такой сойдет?
— Лучше не придумать! — Я взвесил в руке самодельный свинокол, перекованный, похоже, из трёхгранного напильника.
Лезвие, хоть и основательно выщербленное, все ещё цепляло ноготь. Ручка — деревянная, заполированная долгими годами использования, удобно легла в ладонь. Самое оно для тесной бани — в горло, под лопатку или рёбра зайдёт как по маслу.
— Давай, вяжи меня, соколик, — произнес старик, распутав веревку. — Фриц, как войдёт, и увидит меня связанным на полке — обязательно башку высунет посмотреть… Тут ты его и прищучишь! Кляп только не забудь — вона у печки я чистую тряпицу приготовил.
Старика я связал и аккуратно положил на полку. Потом присел рядом с ним, и мы вместе принялись ждать. Прошло, наверное, минут пять. Может, чуть дольше. Как вдруг — тук — отчётливый одиночный стук в оконце. Один удар — один фриц. Ольга подала знак, как и договаривались. Больше она не стучала, значит, фриц пришёл проверить один, как и в прошлый раз.
Я мгновенно собрался. Ковш — в правую руку, свинoкол — в левую. Дед, услышав стук, прошептал:
— Кляп толкай, Колька!
Я засунул ему в рот приготовленную тряпицу, соскочил с полки и прижался спиной к стене — как раз рядом с дверью, в слепой зоне. Если немец войдёт, то увидит только деда, а меня — нет. Я прижался спиной к бревенчатой стене и затаил дыхание.
Я слышал, как фриц зашел в предбанник. Затем дверь в парную скрипнула, и он нарисовался в проёме — а понял я это по падающей на пол тени. Увидев связанного деда, немец явно завис, не понимая, что происходит.
— Was… Was es für die Scheiße⁈ (Что… что это за дерьмо⁈) — воскликнул фриц, делая ещё один неосторожный шаг вперёд.
Я узнал унтера, который приходил раньше — та же недовольная красная харя. Фриц даже голову в мою сторону не успел повернуть, как тут же получил тяжёлым деревянным ковшом прямо по макушке. Приложился я отменно — звук удара оказался глухим, но весьма «сочным».
Пилотка слетела от удара. Немец дёрнулся, его глаза закатились, он обмяк и рухнул на пол, как куль с картошкой. Я тут же навис над ним со свинoколом в руке…
[1] Цитата — «слухи о моей смерти сильно преувеличены», ставшая крылатой, принадлежит Марку Твену. В 1897 году американский журналист случайно узнал, что писатель тяжело болен, и по ошибке опубликовал новость о его кончине. Узнав об этом, Твен отправил в газету New York Journal телеграмму с опровержением.
Глава 5
Я взмахнул дедовским свиноколом, наметившись ударить под лопатку упавшему ничком фрицу. Удар должен был выйти точным, коротким и резким — я знал, что делаю это не впервые в своей жизни.