Глава 19
Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно — не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.
Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.
— Проходите, садитесь за стол, гости дорогие… — засуетился старик, бросаясь к печи. — Извините, ваше благородие, что не по-барски встречаю, время такое… — Виновато развёл он руками. — Но не побрезгуйте — заметно же, что давненько крошки во рту не было.
Вскоре на столе появились краюха ржаного хлеба, миска с вареной картошкой, присыпанной укропом, квашеная капуста, добрый кусок соленого сала и большой глиняный кувшин с молоком.
— Кушайте, Максим Карлович… И товарищ ваш, тоже… Видно, что досталось вам по пути сюда… — Старик неутешительно покачал головой — рожи у нас с Вебером действительно были нетоварными.
— Всякое было, Савелий, — ответил немец, приступая к угощению, выставленному стариком.
Я тоже не стал тянуть — желудок предательски урчал, срочно требуя пищи. Хлеб был грубым и слегка зачерствевшим, а вот картошечка с укропом — выше всяких похвал. Сало вообще таяло во рту — Савелий «нарубил» его тонкими прозрачными ломтиками.
Когда первый голод был утолен, Савелий налил нам молока и, опершись локтями на стол, с нежностью посмотрел на Вебера.
— Помнишь, Максим Карлович, как вы с батюшкой лошадей в шешнадцатом годе объезжали? — тихо спросил старик.
— Еще бы такое забыть! — воскликнул Вебер. — Жеребец там был, Гром, норовистый, всех кусал.
— А вы его усмирили…
Вебер замер с кружкой в руке. В его глазах, холодных и стальных, на мгновение мелькнула какая-то тень.
— Помню, Савелий, — тихо произнес он. — Помню запах цветущих яблонь… Помню маму на крыльце в белом платье… И её очаровательную улыбку…
Старик тяжело вздохнул.
— Как они сейчас, ваше благородие? Батюшка с матушкой-то? Живы-здоровы ли?
— Живы, Савелий. В Мюнхене сейчас…
— А как же вы здесь, Максим Карлович?
— А я поклялся, что вернусь, — глухо ответил Вебер. — И никакие красные комиссары меня больше не остановят!
Старик вытер слезу грязным рукавом рубахи. Потом он с тревогой и непониманием посмотрел на Вебера, потом на меня.
— Да что ж вы-то здесь делаете, ваше благородие? — произнёс старик. — В этой форме? В этом красном аду? Если попадётесь сейчас комиссарам…