Он посмотрел на меня исподлобья, но во взгляде его сверкнул неподдельный энтузиазм.

— Долгожители, насколько удалось выяснить, демонстрируют значительно меньшую частоту вредоносных мутаций, — ответил я, стараясь говорить емко, потому что время поджимало. — Анализ уже выявил тридцать пять генов с пониженной частотой таких мутаций, четырнадцать подтверждены независимыми данными. Гены, связанные с метаболизмом гиалуроновой кислоты, митохондриальной трансляцией, посттрансляционной модификацией белков. Я намерен это исследование углубить и довести до метаанализа.

— Чего? — возмущенно покачал головой Петров-Чхве. — Вы понимаете, Сергей, что это слишком фантастично? Метаанализы ваши — это все, простите, ерундистика. Мы, ученые, привыкли к традиционным методам, работаем по старинке, и ни один из этих методов себя еще не скомпрометировал. А вы предлагаете, по сути, профанацию.

Метаанализы — ерундистика? Я понял, что он меня прощупывает. Слишком уж весело поблескивали глазки-щелочки для человека, который якобы возмущен.

— Послушайте, — перебил я, невольно втягиваясь в спор, — я с вами абсолютно не согласен. Баобаб живет две тысячи лет, секвойядендрон — три тысячи, какой-нибудь дуб или олива может дотянуть до двух. Это, конечно, растения, но ведь и среди животных разброс колоссальный. Черепаха спокойно живет полтора века. Мой попугай Пивасик, если его не перекармливать, может протянуть до ста лет. Как и слоны. Еще Мечников высчитал, что средняя продолжительность жизни человека должна составлять около ста пятидесяти лет, а академик Лазарев рассчитал на все сто восемьдесят. Вопрос не в том, возможно ли это в принципе, а в том, что именно мешает организму использовать свой ресурс до конца.

— М-да. — Петров-Чхве прищурился, посмотрел в потолок и вдруг процитировал наизусть: — Мафусаил жил девятьсот шестьдесят девять лет, Иаред — девятьсот шестьдесят два года, Ной — девятьсот пятьдесят, Адам — девятьсот тридцать, Сиф — девятьсот двенадцать, Каинан — девятьсот десять, Енос — девятьсот пять, Малелеил — восемьсот девяносто пять, Ламех — семьсот семьдесят семь, Енох — триста шестьдесят пять…

У меня от удивления, мягко говоря, отвисла челюсть.

— Да ладно! — вытаращился я.

Петров-Чхве дробненько засмеялся:

— Что, не ожидали от старичка такой памяти? Ладно, открою секрет: я утром лекцию по геронтологии студентам читал, не успел забыть.

Я рассмеялся, и что-то в этот момент между нами сдвинулось, потому что Петров-Чхве перестал играть в строгого экзаменатора, подвинул стул ближе и заговорил совсем другим тоном: