- Так уехали они в поместье свое. Вернутся только к приему у барона Врангеля. Приглашены к нему, хотя самого Федорова не сильно, сказывают, жалует барон.
- А поместье далеко? - по инерции выскочило. Зачем мне эта информация? Под какой личиной я к ней наведаться могу? Из разных слоев общества, ни друзья-подруги, ни просто знакомые. Только если наниматься...
- Не ведаю, - грустно отозвался Савва, мой рассеянный вид принял на свой счёт.
- Слушай, Савва, а прием когда?
- У барона-то? Дак через три недели почитай, - с готовностью отрапортовал он.
Три недели! Три!..
Приехали, выгружаем добро, ночевать будем в поле!..
Лаааднааа...
Времени, стало быть, неожиданно высвободилось навалом, хоть лопатой греби. Можно и в лавке Ивана Андреевича все три недели прибираться, курьером по булыжным дорожкам бегать. Можно и моим сыщикам подсобить, чего уж там теперь.
Говоря откровенно, второй план звучал определенно заманчивее.
Но целых три недели ждать возвращения Елизаветы Михайловны, чтобы на шаг-два продвинуться вперёд, а без этого миссию мою в здешнем времени мне не завершить.
Не то, чтобы я расстроилась, дело в другом. С очевидной ясностью пришло осознание того сценария развития событий в моей жизни, о котором не раз предупреждала Виталина.
Как долго? На какой максимальный срок я могу задержаться здесь? Месяц? Полгода? Год? Что станет с моей той, первой, жизнью за такое длительное отсутствие?
Но самое главное, что я всегда думаю со стороны "современной" Василины, внутренне считая ее настоящей. С самого рождения до сегодняшнего дня. Все-таки мои образование и навыки, привычки - все из нового времени. Именно на этом фундаменте строится убеждение в том, что сколько бы дней и месяцев я не провела бы в девятнадцатом веке, я рано или поздно окажусь насвоем месте.
А что, если фундамент есть всего навсего иллюзия, удобная модель, которая позволила очень быстро примириться и адаптироваться к перемещениям по эпохам, к необычной и уникальной способности?
Я настолько ушла мыслями в разрушение собственного мировоззрения, что не заметила появление рядом с собой сгорбленного старика с длинной седой бородой, торчащими в стороны пепельными редкими волосами, закрывающими добрую половину лица. В грязной помятой одежде, давно истертых сапогах, опирающегося на кривую безобразную клюку.
Он не просто стоял, а скукоженными старческими пальцами очень похожими на те, что внезапно выдвигаются из темноты коридора в фильмах ужаса, с серыми и темными пятнами неизвестного происхождения тянул меня за рукав. Мне не оставалось ничего другого, как отскочить, хватаясь за сердце, и испуганно выкрикнуть: