Она со злостью вогнала шпатель под упрямый кусок обоев, сдирая его вместе с куском старой штукатурки.
Глава 8: Первая трещина
Ближе к полудню солнце наконец пробилось сквозь облака, осветив пыльные окна "Маяка". Лена добралась до стены рядом с дверным косяком, ведущим в подсобку. Руки дрожали от усталости, а под перчатками, на ладонях, явно надувались первые водянистые мозоли.
Она обильно смочила кусок стены, где обои держались особенно крепко, намертво приклеенные каким-то советским клеем. Подождав немного, она с усилием провела металлом сверху вниз. Бумага отвалилась длинным, влажным пластом, с тихим шлепком упав на пол.
Лена занесла руку для следующего удара, но внезапно замерла.
Под сорванными обоями, прямо на оголенной штукатурке, виднелись тонкие, выцветшие от времени горизонтальные линии, начерченные черным маркером. Рядом с каждой линией были аккуратно выведены даты и имена.
«Ленка — 7 лет» , гласила самая нижняя надпись. Чуть выше:«Марк — 8 лет» . Еще выше:«Ленка — 10 лет» .
Ее дыхание сбилось. Шпатель в руке внезапно стал невыносимо тяжелым. Лена стянула респиратор, жадно глотая пыльный воздух.
Она помнила этот косяк. Помнила, как отец прижимал к их макушкам тяжелый том Большой советской энциклопедии, чтобы провести ровную черту. Помнила, как Марк всегда старался встать на цыпочки, чтобы казаться еще выше, а она смеялась и дергала его за футболку вниз. Это был их тайный уголок, скрытый за стеллажами, их история роста, законсервированная под слоем дешевых обоев.
Последняя отметка была сделана за месяц до ее отъезда в Москву.«Лена — 17. Марк — 18» .
Горло сдавило болезненным спазмом. Глаза предательски защипало, и первая слеза, смешавшись с серой строительной пылью на щеке, прочертила грязную дорожку вниз. Лена судорожно втянула воздух, пытаясь подавить всхлип, но он все равно вырвался наружу — тихий, надломленный звук в гулкой тишине магазина.
Скрежет гвоздодера за ее спиной резко оборвался.
Лена поспешно отвернулась к стене, тыльной стороной руки в перчатке стирая слезы, размазывая грязь по лицу. Послышались тяжелые шаги. Марк подошел и остановился в шаге от нее.
Он молчал. Лена чувствовала его взгляд затылком. Ей было до смерти стыдно за эту слабость, за то, что "железная столичная леди" плачет над старой штукатуркой.
Она ждала, что он скажет что-то едкое. Напомнит, что она сама всё это бросила. Но Марк просто стоял и смотрел на стену поверх ее плеча.
— Ильич заклеил их на следующий год после того, как ты уехала, — наконец произнес он. Его голос звучал тихо, и в нем больше не было того ледяного холода. Только глухая, застарелая тоска. — Сказал, что ему тяжело на них смотреть.