Я посмотрел на Холмского. Тот сидел за верстаком, сосредоточенно обрабатывая платиновую деталь. Движения точные, выверенные. Специальные очки с подсветкой, тонкий инструмент в руках. Парень был полностью погружён в работу.

— Николай, — окликнул я.

Он вздрогнул, отложил инструмент и приподнял очки:

— Александр Васильевич?

— Отличная работа. Мастер тобой очень доволен. Продолжай в том же духе.

Холмский просиял. Парень явно жил ради таких моментов — когда его труд замечали и ценили. Судя по всему, к похвале он не привык. Даже удивительно.

— Спасибо, Александр Васильевич! Стараюсь!

Он снова взялся за инструмент, и я видел — теперь парень работал ещё усерднее. Мотивация — великая вещь.

Я прошёл на участок упаковки. Здесь Лена организовала настоящий конвейер. Девушки в белоснежных перчатках аккуратно укладывали каждый элемент на бархатную подушечку, затем — в индивидуальную коробку с тиснёным логотипом Фаберже. Коробки складывались в транспортировочные ящики, пронумерованные и подписанные.

Лена стояла рядом с планшетом в руках, отмечая галочками готовые позиции.

— Как успехи? — спросил я.

— Отлично, готовим очередную партию к отправке в Департамент на регистрацию, — она подняла голову, довольная. — Идём по графику, даже с небольшим опережением…

— Запас есть?

— Пока сто элементов разных типов. На случай брака или непредвиденных заказов на презентации. Сделаем ещё на всякий случай, время позволяет.

Я заглянул в одну из открытых коробок. Серебряная подвеска с лазуритом лежала на тёмно-синем бархате, сверкая под светом ламп. Красиво. Стильно. И выглядела гораздо дороже своей стоимости.

— Тебе принести поесть? — спросил я, но Лена лишь отмахнулась.

— Пока на кофе держусь. Потом сама схожу пообедать. Сейчас нужно закончить с документами для Департамента…

— На одном кофе долго не проработаешь, — отозвался я. — Принесу тебе хотя бы бутерброд.

Сестра рассеянно кивнула и снова углубилась в документы.

Я направился в закрытую комнату на втором этаже — там работал отец над эксклюзивным браслетом для Самойловой.

Василий Фридрихович сидел за столом, склонившись над изделием. В таких же очках, как у Холмского, с подсветкой, в руках — тонкие инструменты. Рядом лежали раскрытые футляры с самоцветами высшего порядка: александриты переливались зелёно-красными бликами, рубины горели тёмным огнём, алмазы сверкали, как льдинки.

Основой стала привычная сталь, но с инкрустацией из немагических драгоценных камней. Дизайн оставили матушкин, в стиле ар-деко — чёткие геометрические линии, симметричные узоры.

— Как успехи? — спросил я тихо, чтобы не напугать.