Пахло дорогими сигарами, кожей переплётов и коньяком.

Роскошь была везде. Но без вкуса. Всё слишком демонстративно, слишком нарочито. Словно владелец старался доказать всем вокруг: «Смотрите, я богат! Я аристократ!»

У камина стоял барон Антон Яковлевич фон Майдель собственной персоной.

Около пятидесяти лет, высокий, представительный, с аккуратной бородкой и цепкими тёмными глазами. Хоть и без мундира, но военная выправка чувствовалась сразу. Он был облачён в дорогой домашний халат из тёмно-синего бархата поверх белой рубашки.

Да уж. Встречать гостя в халате… Это многое говорило о его отношении к гостям.

Он обернулся ко мне и вцепился оценивающим взглядом. От меня не укрылось лёгкое презрение.

— Господин Фаберже, — произнёс он. — Наконец-то прибыли.

Сесть он не предложил.

Барон снова окинул меня взглядом с головы до ног. Оценил костюм, обувь, выражение лица.

— Итак, — сказал он, пригубив коньяк из бокала, — вы тот самый ювелир, который спас моего сына.

Слово «ювелир» он произнёс с лёгким, едва уловимым пренебрежением. Я промолчал. Ждал, что будет дальше.

Барон поставил бокал на каминную полку и направился ко мне.

— Полагаю, следует выразить благодарность.

Говорил он так, словно выполнял неприятную, но необходимую обязанность вроде визита к зубному врачу.

— Мой сын считает себя в долгу перед вами. — Он скрестил руки на груди. — Что, разумеется, недопустимо для нашей семьи.

Барон прошёл к письменному столу, достал из ящика плотный конверт и положил на стол передо мной.

— Примите эту благодарность. Десять тысяч имперских рублей.

Он вопросительно посмотрел на меня, словно ожидая восторженной реакции.

— Полагаю, для человека вашего… положения… это весьма щедрая сумма.

Тон был покровительственным, высокомерным. Словно он бросал кость собаке. Я не шелохнулся и продолжал смотреть на старшего Майделя.

Барон продолжил:

— Вы, конечно, понимаете — дворянская честь требует… — Он начал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. — Дурной тон быть должным кому-либо… особенно недворянину.

Слово «недворянин» он произнёс с особым ударением. Словно речь шла о чём-то недостойном. Сам, небось, ещё помнил, как хлебал пустые щи в казарме, а сейчас строил из себя потомственного аристократа.

— Примите эти деньги, и мы сочтём долг погашенным. — Майдель остановился передо мной. — Вы ведь купец. Вам понятен язык денег.

Да уж, благодарность, которую было легко счесть за оскорбление.

Полтора века назад я был придворным ювелиром императора. Создавал артефакты для царской семьи. Мои работы хранились в Бриллиантовой комнате Зимнего дворца.