Наконец, Павел Акимович поднял голову и посмотрел нам в глаза:

— Сегодня утром в поезде… — он запнулся, потом продолжил твёрже. — Ко мне подсел незнакомый мужчина.

Я насторожился. Василий Фридрихович тоже выпрямился в кресле.

— Хорошо одетый, интеллигентный, говорил негромко и вежливо, — продолжал Овчинников. — Представился другом, желающим мне добра. Никаких имён, никаких должностей. Просто друг. Но я его видел впервые.

Классическое начало для запугивания. Анонимность создаёт атмосферу таинственности и всемогущества.

— Этот человек знал всё, — Павел Акимович провёл рукой по бороде. — Что я еду на встречу с вами, что мы планируем совместный запуск производства на трёх заводах…

Я переглянулся с отцом. В нашем деле новости распространялись быстро.

— Он очень аккуратно, без прямых угроз, он дал мне понять, что сотрудничество с вами — плохая идея, — продолжал Овчинников. — Говорил вещи вроде того, что Фаберже сейчас не в лучшей форме, скандалы один за другим. Было бы обидно, если бы мои заводы пострадали от ассоциации с сомнительными партнёрами…

Василий Фридрихович побледнел и сжал кулаки под столом.

— Потом намекнул на пожары, — Павел Акимович говорил ровным голосом, но видно было, что ему тяжело. — Пожары на производстве — такая частая вещь, особенно когда работаешь с непроверенными людьми. И добавил, что у меня ведь три завода, три города, много рабочих. Много что может пойти не так…

Никаких прямых угроз, только намёки. Ничего, за что можно привлечь к ответственности. Но посыл абсолютно ясный.

— Прямых угроз не было, — подтвердил Овчинников, словно прочитав мои мысли. — Он говорил как доброжелатель, который предостерегает от ошибки. Но я понял. Меня предупредили.

Пауза затянулась. Я нарушил тишину:

— А сегодня утром вы наверняка увидели статьи про наши якобы бракованные браслеты.

— Именно, — кивнул купец.

Мы с отцом переглянулись. Хлебниковы. Почерк узнаваемый — сначала предложение партнёрства, потом давление через третьих лиц, информационные атаки, запугивание. Классическая схема поглощения конкурентов.

Но как доказать?

— Павел Акимович, я понимаю ваше замешательство, — вздохнул отец. — Вы дали нам слово, но одновременно несёте ответственность за своё дело, за сотни рабочих, за семью. Никто не осудит вас, если…

— Если я отступлю? — Овчинников горько усмехнулся. — Василий Фридрихович, я московский купец, член гильдии. А в нашем сословии слово — главное, что у нас есть. Если я его нарушу…

Пауза затянулась. Овчинников стоял у окна, явно взвешивая все «за» и «против». Я видел, как работает его ум — купеческая хватка против купеческой чести, прагматизм против принципов.