Я выругался про себя, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. План рушился на глазах. Я с трудом смог поймать взглядом, в какую карету сел Эванс, и, подступив к воротам, застыл там безмолвной тенью, прижавшись к забору, стараясь не привлекать внимания. Внутри меня всё замерло, как перед прыжком в воду с большой высоты, когда ты уже не можешь отступить и остаётся только довериться движению.

Мой глаз нацелился на карету Эванса. Как только она начала выезжать через ворота, я сделал рывок, резкий, стремительный, как у зверя, почуявшего добычу. Я проскочил за ней, с трудом обогнув другую карету, и, вспрыгнув на неё сзади, уцепился за какие-то железные скобы, с трудом удержавшись.

Руки обожгло о холодный металл, он был влажным от ночной сырости и обжигал кожу, как лёд, но я вцепился в железную дугу мёртвой хваткой, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, развевая полы моего сюртука, а город пролетает мимо цветными пятнами огней. Газовые фонари сменяли друг друга в такт биения моего сердца, и каждый раз, когда карета подпрыгивала на булыжной мостовой, я сжимал пальцы сильнее, боясь сорваться и разбиться о камни.

Карета тряслась нещадно, и я изо всех сил сжимал пальцы, чувствуя, как они немеют от напряжения. В ушах гудел ветер, смешанный с цокотом копыт и звоном сбруи. Мы проехали несколько кварталов, и я уже начал подумывать, что, возможно, мне стоит попытаться перебраться на крышу, чтобы иметь лучший угол для выстрела, когда карета внезапно замедлилась.

Мы приближались к его дому или, по крайней мере, к какому-то дому, потому что я уже сбился со счёта, сколько кварталов мы проехали. Город мелькал мимо, как в бреду: особняки, заборы, деревья, редкие прохожие, которые косились на мчащуюся карету, но не придавали этому значения. В Нью-Йорке все куда-то спешат.

Внезапно карета остановилась. Я приготовился, понимая, что это мой лучший шанс. Возможно, единственный. Сердце колотилось так сильно, что я слышал, как отдаются его удары в висках, но руки оставались твёрдыми. Я чувствовал, как ночная прохлада проникает сквозь одежду, как сырость мостовой поднимается к ногам, как запах газа и угля смешивается с ароматом цветов из чьего-то палисадника.

Из кареты вышел охранник, невысокий, коренастый, в длинном пальто и котелке. Он осмотрелся, не спеша, привычно, словно проверял, всё ли в порядке, и направился к входу в какое-то здание, мне доселе незнакомое. Дом оказался трёхэтажным, с колоннами и лепниной, освещённый двумя газовыми фонарями, расположенными по бокам от массивной дубовой двери. Охранник поднялся на крыльцо и постучал в дверь: три удара, пауза, ещё два. Я замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это продолжалось всего несколько мгновений, а потом я понял, что тянуть дальше нельзя.