Пока охранник стучался, я соскочил с кареты. Ноги коснулись мостовой, и я на мгновение почувствовал, как колени подогнулись: сказалась долгая езда в неудобной позе. Я размял затёкшие руки, сжимая и разжимая пальцы, и рывком вынул оба револьвера, взведя курки. Тихие щелчки показались мне громче пушечных выстрелов, они эхом отдались в тишине ночи, но находившийся в карете Эванс, кажется, ничего не услышал. Внутри кареты что-то звякнуло, то ли монета, то ли пряжка, и я понял, что он просто сидит и ждёт.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и успокоился. Дверь стучащему охраннику открыли, и в этот момент я шагнул к противоположной дверце кареты. Убрав второй револьвер за пояс, я схватился левой рукой за ручку, холодную, гладкую, с едва заметной гравировкой, и резко дёрнул её на себя.

Не ожидавший этого второй охранник, сидевший с краю, буквально вывалился на меня. Я помог ему, дёрнув вниз левой рукой и добавив правой ногой в голову. Удар пришёлся в лицо, я почувствовал, как под подошвой сапога хрустнул его сломавшийся нос. Охранник тяжело приземлился на мостовую и, схватившись за лицо, на время потерял всякую ориентацию. Кровь хлынула у него из носа, заливая светлую рубашку, но я уже не обращал на него внимания.

Я направил ствол револьвера на сидевшего посередине мистера Эванса. В карете царил полумрак, только свет газовых фонарей проникал сквозь дверцы, выхватывая из темноты очертания сидений, край его сюртука, блеск золотой цепочки от часов. Эванс всё понял за мгновение до выстрела, его глаза расширились, рот приоткрылся, и он дёрнулся в сторону противоположного выхода, но не успел.

Понимая это, он быстро выставил перед собой цилиндр, а правой рукой стал лихорадочно выдёргивать из-под одежды револьвер. Его пальцы скользили по ткани, он что-то крикнул, но я не расслышал слов.

— Поздно, — сказал я и одновременно с этим нажал на спуск.

Револьвер грохнул, звук показался мне оглушительным, он разорвал тишину ночи, многократно отражаясь от стен домов. Пуля откинула цилиндр, пробив его насквозь, но не задела хозяина. Я не надеялся на первую пулю, судьба давно научила меня ни на что не надеяться, кроме как на самого себя. Я нажал ещё раз и ещё. Обе пули попали в голову, я видел, как тело дёрнулось, как голова мотнулась назад, и Эванс, безвольно обмякнув, откинулся в сторону выхода.

Лошадь, испуганная выстрелами, дико заржала, протяжно, надрывно, встала на дыбы и понесла. Кучер, держась за поводья, ничего не мог сделать, он кричал, ругался, пытался осадить животное, но лошадь уже не слушалась. На первом же повороте тело Эванса вывалилось на мостовую и осталось лежать на ней изломанной тенью. Я видел, как его рука дёрнулась в последний раз, а затем застыла в неестественной позе.