Перед последним поворотом я остановился, проверил, не дрожат ли руки. Они не дрожали. Странно, после такого всегда должна присутствовать дрожь, но вместо неё я чувствовал лишь пустоту. Холодную, тягучую, как ночная вода в гавани. Убийство Эванса — всё, что привело меня сюда, наверное, что-то значило, но сейчас я ощущал внутри только тишину и усталость.

Пройдя ещё два квартала, я остановился у пирса, где меня должна ждать лодка. Достав из кармана часы, я отщёлкнул крышку и с трудом разглядел стрелки в темноте. Половина третьего. Лодочник должен ждать меня до рассвета.

Я шагнул на пирс, и в темноте раздался знакомый голос.

— Ты?

Я узнал лодочника. Он стоял у своей лодки, старой, с одинокой невысокой мачтой, потрёпанной океанскими волнами и ветрами, но всё ещё достаточно крепкой, чтобы выходить с ней на промысел. Сжимая в руках весло, как дубину, он всматривался в мою фигуру. На нём плотно сидел потёртый брезентовый плащ, голову покрывала шляпа, надвинутая на глаза. Он смотрел на меня настороженно, но без страха.

— Я, — ответил я, чувствуя, как внутреннее напряжение, наконец, начинает отпускать. — Поехали, вернее, поплыли.

— Деньги вперёд!

— Хорошо, вот половина, остальное отдам, когда приплывём, — сказал я и, выудив из кармана сюртука «золотого орла» — монету достоинством в десять долларов, вложил её в протянутую руку лодочника.

Он кивнул и, больше не задавая вопросов, помог мне забраться в лодку. Я опустился на дно, прижал к груди рюкзак и перевёл дыхание. Лодочник оттолкнулся от причала, и мы поплыли, оставляя город позади. Вода тихо плескалась о борта, весло мерно скрипело в уключинах, а где-то там, за нашими спинами, Нью-Йорк продолжал жить своей шумной жизнью, даже не подозревая, что только что потерял одного из своих самых влиятельных граждан.

Оттолкнувшись от пирса и поработав несколько минут вёслами, чтобы направить лодку в нужную сторону, лодочник оставил их на дне лодки и начал ставить основной парус. Его движения выглядели привычными и неторопливыми, наверное, он делал это уже тысячу раз.

Парус, хлопнув на ветру, наполнился воздухом, и лодка, вздрогнув, пошла быстрее, рассекая тёмную воду. Я сидел на корме, прижав рюкзак к груди, и смотрел, как город медленно тает в ночной дымке. Огни постепенно уменьшались, а потом и вовсе превратились в мерцающую полосу на горизонте, как россыпь золотых монет, брошенных на чёрный бархат.

Ветер дул с океана, солёный и свежий, и я вдыхал его полной грудью, чувствуя, как он наполняет лёгкие, вымывая из меня страх, горечь и ту холодную тяжесть, что поселилась в груди после выстрелов. Оставалась только чистая, пустая решимость, та, что появляется, когда переступаешь черту и уже не можешь вернуться.