— Да, падре, чем больше я узнаю Эрнесто, тем сильнее удивляюсь его воле, стремлению, бескорыстию и уму. Камара совершил ошибку насчёт своей дочери, которую спас Эрнесто, но мы ничего с этим поделать не можем. Он принял решение, и теперь Эрнесто вновь стоит перед нелёгким выбором.

Дон Альберто поднялся, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, где за стенами монастыря угадывались очертания спящего города.

— Ты думаешь, он согласится? — спросил он, не оборачиваясь. — И захочет снова стать пешкой в чужой игре?

— Я хочу, чтобы он стал тем, кто поведёт их за собой, — ответил падре, и его голос прозвучал с неожиданной силой. — Если он сможет объединить майя, он станет силой, с которой придётся считаться даже президенту. И тогда мы сможем говорить с ним не как слуги, а как равные. Но… — он помедлил, — завтра мы скажем ему правду. И если он решит уйти, мы не станем его удерживать. Но если останется… он окажется нашим самым сильным оружием в этой войне.

Они снова замолчали, глядя на догорающий огонь. За стенами кельи слышался шум ночной Мериды, где-то лаяли собаки, перекликались голоса, и вдалеке звонил колокол, возвещая о начале новой службы. А в келье, в полумраке, два старых человека сидели рядом и думали о том, что завтрашний день, возможно, изменит всё: и их судьбы, и судьбы церкви, и даже судьбу всего Юкатана.

* * *

Утро в монастыре Сан-Франциско встретило меня серым, влажным светом, просачивающимся сквозь узкое окно кельи. Я почти не спал, ворочаясь на жёсткой постели и постоянно прислушиваясь к ночным звукам: к колокольному звону, к шуму дождя за стенами. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы: слова падре, его намёки на новое дело, его взгляд, в котором читалось что-то большее, чем просто забота о церкви.

Когда в дверь постучали, я уже оделся и сидел на краю кровати, глядя в стену.

— Войдите, — сказал я.

Дверь отворилась, и на пороге появился монах, который жестом пригласил меня следовать за ним.

— Дон Альберто ждёт вас в малой трапезной, сеньор.

Я кивнул и поднялся. Сердце забилось чаще, я не видел дядю больше двух лет. Малая трапезная оказалась небольшой комнатой с низким сводчатым потолком и окном, выходящим во внутренний двор. За столом, покрытым белой скатертью, сидел дон Альберто Вальдеромаро. Ему уже было за шестьдесят лет, и возраст давал о себе знать: лицо его пересекали глубокие морщины, а волосы, чёрные, с густой проседью, стали совсем тонкими. Но глаза остались теми же, как и его внешний облик.

— Эрнесто, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так рад видеть тебя живым и невредимым.