Чикако задержался на работе почти на час. Когда к дверям его небольшого особняка подъехала карета, я уже начал терять надежду. Из экипажа буквально выпрыгнул чем-то недовольный человек, им оказался Альварес Чикако. Он обернулся к кучеру, что-то ему проорал, и эти слова оказались последними в его жизни.

Я поймал его голову в перекрестье прицела, взял небольшое упреждение и плавно нажал на спуск. Выстрел грянул сухо и резко, эхом прокатившись по пустеющей улице. Крупнокалиберная пуля пробила голову Чикако, и он рухнул на мостовую, даже не вскрикнув. Над стволом взметнулось густое облако порохового дыма, смешанного с гарью. Птицы, вспугнутые грохотом, заметались над крышами, а немногочисленные прохожие бросились в рассыпную.

Я бросил последний взгляд в прицел: тело лежало на земле, а вокруг головы быстро расплывалась тёмная лужа. Всё. Дело сделано. Я поднялся, на ходу убирая карабин в чемодан. Солнце окончательно ушло за горизонт, погрузив Мехико в густой полумрак. Этому городу не привыкать к выстрелам. Спокойно, не спеша, я прошёл два квартала, затем поймал извозчика и назвал адрес, не имеющий отношения ни к моей гостинице, ни к моим делам. Через две пересадки я вернулся в свою комнату, закрыл дверь на засов и перевёл дух.

Теперь оставались двое: банкир Карлос Обрегон и генерал Хуан де ла Вега. После долгих раздумий я решил банкира пока не трогать, он мог подождать. Я хотел послать ему прозрачный намёк, что не стоит связываться с янки, если не хочешь досрочно покинуть этот бренный мир. Но намёк этот должен стать пулей, и только ей, а генерала убрать так же, как и Чикако.

С генералом всё вышло неожиданно проще, чем с Чикако, на свою беду он задержался в закрытом клубе до позднего вечера. Я подстерёг его у выхода, когда он, сильно пьяный и явно довольный собой, в одиночестве направился к экипажу. Винтовку брать не стал, для такого дела она и не требовалась. Надев шейный платок на лицо, я надвинул сомбреро на лоб и сунул руку в карман, где лежал старый револьвер, купленный у уличного старьёвщика.

Я провозился с ним несколько дней: чистил, смазывал, менял пружины. Он был стар, изношен, но стрелял стабильно, пришлось проверить его на пустыре. Я зарядил его шестью старыми бумажными патронами, и хоть я их и проверил, но всё равно сомнения в их боевых свойствах у меня были. Однако «светить» своё современное оружия я не хотел.

Генерал поравнялся со мной. Я шагнул из тени, вскинул револьвер и выстрелил в упор. Первый же выстрел угодил ему в сердце. Генерал охнул, схватился за грудь и начал оседать. Я нажал на спуск ещё раз — осечка, третий раз — выстрел, четвёртый — осечка, пятый — осечка, шестой — выстрел. Генерал уже не шевелился, первая пуля пробила ему сердце, остальные только напрасно терзали уже мёртвое тело. Я развернулся и побежал.