Народу ехало немного. Напротив меня сидел индеец в белой одежде, закутанный в серапе, он дремал, уронив голову на грудь. Через проход расположились два военных в мятой форме, они о чём- то тихо переговаривались, изредка бросая взгляды в мою сторону. Я старался не смотреть на них, делая вид, что внимательно читаю газету, купленную на вокзале.

Паровоз тяжело задышал, выбрасывая в прохладное утреннее небо клубы чёрного дыма с искрами, и медленно отошёл от станции.За окном поплыли окраины Мехико, грязные домишки, пустыри, копошащиеся в пыли дети. Потом пошли горы, долины, холмы. Воздух в вагоне стоял спёртый, отчётливо пахло углём и гарью, было шумно. Крестьяне с корзинами, солдаты, торговцы с коробками — все они создавали тот привычный гвалт, в котором легко затеряться.

Я сидел в углу, стараясь не привлекать внимания. Мой новый серый костюм, не слишком дорогой, но и не дешёвый, делал меня похожим на мелкого служащего или приказчика. Под сюртуком, в подмышечной кобуре, лежал короткоствольный револьвер. В сапоге надёжно спрятался тонкий стилет в деревянных ножнах. Этого достаточно, чтобы встретить любую неожиданность.

До Пачуки, как мне объяснили, придется ехать с пересадкой. Сначала ветка на Ометуско, а там перейти на узкоколейку, которая вела прямо к шахтам. В 1881 году инженер Габриэль Мансера проложил этот путь, чтобы вывозить серебро, но по нему сейчас могли добраться и простые смертные. Правда, ехать предстояло долго, больше ста километров, и поезд тащился медленно, останавливаясь на каждом полустанке, но я смирился с неизбежным и задремал под монотонный стук колёс.

В Ометуско, где предстояло пересесть на узкоколейку, ведущую к Пачуке, я проверил револьвер. В подмышечной кобуре он оставался почти незаметным под сюртуком, но я всё равно нащупал рукоять, убедившись, что он на месте. Сапожный нож, то бишь, стилет, также торчал в голенище, и проверять его не стоило, так как ребро ножен отчётливо упиралось мне в ногу.

В Ометуско я вышел и пересел на рабочий поезд. Вагоны здесь оказались ещё грязнее, скамьи жёстче, а пассажирами в основном были шахтёры в замызганных робах и с обветренными лицами. От них разило потом, дешёвым табаком и той особенной, горьковатой вонью, которая пропитывает всё вокруг рудников. Я не брезговал, в своё время приходилось бывать и не в таких местах.

Поезд неторопливо пополз в гору, цепляясь за крутые изломанные склоны. За окном мелькали ущелья, поросшие местными соснами, старые шахтные отвалы, серые горы породы, наваленные у входа в штольни. Воздух становился всё холоднее.