Мы обнялись по-мужски, коротко и крепко. Я провожал их взглядом, пока они не смешались с толпой на пирсе, скрывшись между бочками и телегами, и только тогда я, развернувшись, отправился обратно.

— Ну что, — обратился я к капитану, подходя к трапу. — Есть у тебя знакомый, кто возьмёт меня до Кубы?

Капитан усмехнулся, показав золотой зуб, и махнул рукой в сторону стоящего на рейде парохода с высокой трубой.

— Вон тот, «Эстрелла дель Сур». Идёт до Гаваны с грузом сахара, её капитан мой кум. Скажи, что от меня, и он возьмёт тебя за половину цены, и не спрашивай про документы, у него совесть короткая.

Я кивнул и отправился к пароходу. С капитаном я договорился быстро, и уже через час стоял на палубе «Эстреллы», вдыхая запах угля и патоки. Пароход оказался стар, но ходок, его машина гудела ровно и мощно, и через сутки мы вышли в открытое море, взяв курс на восток. Так я начал новый 1891 год, неожиданно для самого себя.

Гавана встретила меня цветущими бульварами, пальмами и запахом кофе, там я провёл несколько дней. Отмылся от дорожной грязи, переоделся в приличный сюртук, купленный у местного портного, и изменил внешность: сбрил щетину, зачесал волосы назад, надел очки в тонкой оправе. В общем, превратился в зрелого и богатого идальго — отличный способ казаться старше и почтеннее.

Теперь я был не Эрнесто де ла Барра, беглый убийца, и не Барра-Юм, дикий вождь, а сеньор Рамон Меркадер, коммерсант из Буэнос-Айреса, направляющийся в Нью-Йорк для заключения торговых контрактов. Револьвер остался спрятан в вещах, винтовку полковника Мандрагона я уложил в длинный футляр для гитары, чтобы никто не задавал вопросов, а оставшиеся вещи уместились в небольшой дорожный чемодан.

По приезду в Гавану я отправил в адрес отца Антонио телеграмму, короткую и ёмкую, как выстрел.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня человеку. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

* * *

Телеграмма пришла на следующий день, когда падре Антонио только закончил утреннюю мессу. Послушник, запыхавшийся от быстрой ходьбы, протянул ему бумажный листок с чёткими буквами, отпечатанными на машинке. Старый священник взял послание дрожащими пальцами, пробежал глазами, и на его лице, обычно бесстрастном, мелькнула тень удовлетворения.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня мистеру. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

Падре перечитал телеграмму дважды, затем аккуратно сложил её и бережно спрятал в карман сутаны. Он отошёл к окну и стал рассматривать монастырский двор, где послушники поливали апельсиновые деревья. На лице его застыла лёгкая, почти незаметная улыбка, та, которую он позволял себе только в минуты полного одиночества.