— А в чем? — усмехнулся Котенок. — В мандаринах? В служебной квартире?

— Я живу в общежитии, — я ответил улыбкой. — А счастье — оно в том, что мы первые в космосе. Что подчинили атом. Победили в самой страшной войне. Еще оно в том, что я занимаюсь любимым делом не потому, что это выгодно, а потому, что это интересно.

— Все это хорошо… — вздохнул Котенок, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то настоящее. — Рад за вас, что вы нашли себе дело по душе. Но другие… Что нам дает космос, если люди не носят советскую обувь, предпочитая ей югославскую? А что нам дал атом? Чернобыль? Пустую Припять? Умирающих ликвидаторов? Вы же сами, Евгений Семенович, писали про Павла Садыкова!

— Писал, — согласился я. — Но не для того, чтобы очернить место, где я живу. А чтобы помочь человеку. Такая вот разница. И Чернобыль мы победили… обязательно победим именно потому, что у нас общественное выше личного. Поверьте, ни одной другой стране было бы не под силу справиться с Чернобылем. А в будущем все человечество будет использовать наш советский опыт ликвидации последствий таких аварий.

— Я против опыта ценою жизни, — Котенок покачал головой.

— И я тоже, — кивнул я. — Вот только Чернобыль уже случился. И случился у нас. Это ведь могло произойти где угодно. Аварии уже были. В Англии — в Уиндскейле. В США — на Три-Майл-Айленд. Во Франции — в Сен-Лоран-дез-О[1]. Да, у нас все гораздо страшнее. Такова судьба. Вот только принимать ее или нет — это уже выбор человека. Наша страна выбрала бороться и побеждать. Не жалея себя. Те же парни, с которыми я разговаривал для статьи — ни один из них не кичился своим героизмом. Наоборот, скромничали. И каждый был уверен, что не зря находился там. Потому что нужно было закрыть эту адскую радиоактивную брешь. И они закрывали ее собой. Как сейчас это делают другие. Не по принуждению, а потому что это нормально — защищать и спасать. Знаете, я бы не хотел, чтобы кто-то прошел мимо меня, когда мне станет плохо, из-за того, что это не его дело. Представьте, что наши деды не пошли воевать с немцами, потому что не захотели. Подумали бы, пусть другие умирают…

— А у них был выбор? — диссидент подался вперед. — Они могли отказаться? Может, они боялись сказать правду?

— Хорошо, что сейчас это слышу я, а не они, — теперь мне по-настоящему стало противно.

Я вспомнил, как Садыков смущенно отмахивался, когда я называл его героем. Как искренне восхищался теми, кто расчищал крышу реактора. И как другие ликвидаторы говорили мне, что еще раз туда бы поехали. А если бы им дали возможность выбирать — они бы все равно согласились. Я ведь задавал им этот вопрос. Каждому. И никто не ответил мне, что остался бы дома. Лапину, спецкору «Московского вестника», к слову, говорили так же.