А улица забита людьми, и чем дальше казаки идут от ворот порта, тем многолюднее на ней становится. И все смотрят на них, женщины-китаянки не стесняются разглядывать этих мужчин в пыльниках и фуражках. Сами они, все как одна, в шортах и майках, глядят на казаков, переговариваются. Смеются чего-то. И тогда один из молодых казаков, третий номер расчёта гранатомёта Самойлович, так походя, без особой надежды на ответ, спрашивает у одной молодой и глазастой китаянки, что торгует под навесом рисом с какой-то коричневой подливой:
— А чего смеёшься-то, курносая?
А та вдруг почти на чистом русском языке звонким высоким голосом и откликается:
— А не жарко вам, господа военные, в ваших пыльниках?
Сама она в коротеньких шортах, как и все местные тут, в майке да шлёпанцах. Между шортами и майкой на три пальца голый живот. Лицо у неё от жаровни потное. Сама, сразу видно, бесстыжая, глядит с вызовом.
Жарко? Казаки только удивляются: чего же тут жаркого, на улице прекрасные тридцать семь градусов. Это в лодке, в болоте, в полдень, когда на улице пятьдесят, а ты в КХЗ и респираторе, вот тогда — да, жарковато.
— Да разве же это жара? — тут же лезет в разговор Верёвко. — Это приятная прохлада.
— Ох и крепкие вы мужчины, господа военные, ох и крепкие, — попискивает китаянка, головой ещё качает — восхищается, и кокетливо рукой откидывает прядь мокрых волос с лица. Саблину кажется, что она заигрывает с молодыми казаками. Ещё и мордашка у неё… смазливая. Нет, конечно, куда ей до красоты Юнь, та на фоне этой девицы — чистая императрица, а эта же обычная бойкая уличная торговка, но тоже по-своему притягательна, только уж очень худая, как и весь люд на этой улице. Ясное дело, эти два олуха, Самойлович и Верёвко, уже готовы с нею языками зацепиться. Хорошо, что взводный не дремлет.
— Ну, чего встали? — окликает он молодых казаков. — Пошли.
— Да мы просто глянуть, что они тут едят, — объясняется Самойлович.
— Дрянь всякую они тут едят, — констатирует Аким. — Двигайтесь.
— Как же дрянь, товарищ прапорщик, когда они рис кушают, — противоречит ему Верёвко.
— Здесь, как я понял, все рис кушают, даже самая беднота, — настаивает прапорщик и подталкивает своих подчинённых: ну, не стойте, идите уже.
Глава 29
Наконец дорога к порту закончилась, и болотные люди немного одурели, когда увидели перекрёсток, по которому без конца из стороны в сторону сновали десятки, десятки самых разных транспортных средств.
— Мама дорогая, — говорил кто-то.
— Рогата жаба, — отвечал ему ближайший товарищ. И густая пыль, и выхлопы десятков моторов повисали в горячем воздухе, и эта смесь была такой плотной, что Аким машинально потянулся к респиратору, висевшему у него под подбородком. Его примеру последовали и некоторые другие казаки. А вот молодёжь нет, они словно бравировали своей лихостью и так и шли, вдыхая ужасный воздух города.